Стервятник

Бушков Александр Александрович

Взгляды встретились – в совершеннейшем молчании. И это молчание продолжалось невероятно долго.

Помню рыженькую, – сказал Меч-Кладенец. – В прошлом году, когда ее чествовали, приглашали меня олицетворять передовую российскую науку. В самом деле, первобытно хороша. И умна. Хотя у меня осталось стойкое впечатление, что во всей этой истории, яко в айсберге, многое под водой осталось… – Вновь смочил губы невероятно слабеньким кофе. – Бене, филиус [10] . Приди вы за деньгами, пришлось бы отказать – в нищету не впал, но беден-с. А что до поддержки – дело другое. Остались кое-какие кнопочки и рычажки. Нажмем

так, что зазвенит шумнее колокольни Ивана Великого. Мое слово. Не люблю земских ярыжек, каюсь, как бы их ни именовали, – совершенно бесполезная категория, противоречащая здоровому механизму естественного отбора… – Он поставил чашку, откинулся на высокую спинку неподъемного кресла. – Вы, Родион Петрович, должно быть, слышали афоризм насчет того, что Англия-де была владычицей морей? Доводилось? И к какому веку вы бы сие могущество отнесли?

10

Бене, филиус – хорошо, сынок (лат.).

– К восемнадцатому, – уверенно сказал Родион. – Ну, еще начало девятнадцатого…

– Ага, ну конечно… – поморщился старик. – Характернейшая ошибка. Порожденная тем мнимо значительным фактом, что в восемнадцатом столетии, точнее даже, в девятнадцатом, Британская империя была наиболее велика, если выражать в тысячах квадратных километров… Вздор. Я о могуществе. Восемнадцатый век – торжество бюрократии. Когда великого Нельсона чуть не отдали под суд, ибо существовали писаные инструкции, запрещавшие нарушать установленный порядок следования… Могущество – это век шестнадцатый. Когда по всем океанам бесшабашно носилась плеяда елизаветинских орлов. Какие люди были, Родион Петрович, – Рэли, Кавендиш, Дрейк… В море выбрасывали серебро, чтобы освободить место для золота, с одинаковой легкостью жгли города и писали талантливые стихи, попав в темницу за разбой в нейтральных водах, сочиняли при лучине философские трактаты… Вон один такой. – Он указал на портрет человека в пенсне. – Сколько грязи вылили Микиткины холуи, да не поняли одной простой вещи – великолепный был флибустьер, разве что в костюмчике хаживал… Как выражалась одна старушка, по другому, правда, поводу – ремесло это вымирает и люди такие тоже… – Он уставился на Родиона холодным, волчьим взглядом. – Тряхнем стариной. Отстоим. Только чтобы исчезли из города, как грешный дух после петушиного крика, и более не возвращались. Приятно будет последний раз в жизни тряхнуть византийским уменьем… Летите, сокол. Если нет гири на лапе. Мне книжку дочитать нужно – а ведь я ее, милую, читаю в последний раз…

Родион понял, что слова не нужны. Встал, поклонился и двинулся к двери.

– Минуту! Он обернулся.

– Дедушка говорил?

– Он и не знал, что я слышал, – без запинки ответил Родион. – Решил, должно быть: мал еще…

– Понятно. Шагом марш! Что ж, долг платежом красен…

Родион, не взглянув на старого тиранозавра, вышел из кабинета. Не смог сдержать довольной улыбки – он все рассчитал точно.

Тогда, в шестьдесят третьем, на роскошной по тем временам подмосковной дачке, вызванной соседями милицией был поднят труп покончившего с собой моложавого генерал-майора. Все было честь по чести – предсмертная записка, набросанная рукой покойного, соответствующий пистолет в руке. Так бы и похоронили, не заводя дела, но вынырнул шустрый следователь, карьерист молодой.

Правда, и у него ни черта не получилось – с очень уж заснеженных и недосягаемых вершин поступил приказ считать смерть по-прежнему самоубийством. Лишь узкий круг посвященных знал, что это была классическая дуэль на пистолетах с записками в карманах обоих участников –

и вовсе уж считанные люди слыхали про то, что более метким стрелком оказался Меч-Кладенец, коего, вцепившись по-волчьи, тут же попытались сожрать Никитины ближние бояре, но зять Раскатникова-деда, человек в те поры влиятельный, по просьбе тестя и помог выскользнуть из этой истории без повреждений для шкуры. Но из столицы пришлось исчезнуть, чтобы не возвращаться более…

Насчет гири на лапе понять было нетрудно – старый тиранозавр, платя долг, брался помочь, но только в том случае, если у следствия не отыщется улик. Что ж, улики нет ни единой. «Берлога» так и не засвечена, а на свидетельские показания пусть Рыжая не рассчитывает – те, из автобуса, отца родного не опознали бы, тряслись, как желе…

Супруга академика проводила его до двери, великосветски поклонилась на прощанье, и, прежде чем захлопнулась дверь, Родион расслышал хриплый рев из кабинета:

– Фелиция, друг мой, особый блокнотик волоките!

…Виталик получил режущий, ослепительный удар в лицо, едва распахнул дверь подъезда. Левой Родион врезал ему под вздох, быстренько охлопал, переправил себе в карман газовый «Вальтер». Глянув на корчившегося у стены парня, легонько пнул под копчик:

– Встать, сука! Пошел наверх! Я тебя тащить не буду…

Из уголка разбитого рта кровь текла на бордовый галстук в золотую искорку, Виталик таращился снизу вверх, именно так, как Родион и предвкушал, – с животным страхом, растоптанный, смятый.

Потом перед глазами у него сверкнуло лезвие златоустовского охотничьего ножа с рукояткой из лакированной березы – узкое, чуть выгнутое, изящное, как изгиб волны на картинах Хокусая. Нож Родион без малейших проблем купил на толкучке еще вчера. Вид у клинка был самый пугающий – он, скорее, был предназначен для убийства самого опасного зверя, двуногого.

– Ну? – выдохнул Родион.

Виталик потащился наверх, беспрестанно оглядываясь на Родиона, неотступно сопровождавшего его с ножом наготове. Не сразу попал в скважину ключом. От сильного удара в спину полетел на пол.

Аккуратно прикрыв дверь, не теряя времени, Родион сказал:

– Соню заложил ты. Если бы за нами следили, обязательно принялись бы в первую очередь за меня. Или за обоих вместе, когда мы приехали… на квартиру. Но они меня нашли не сразу. Потому что Соня моего точного адреса не знала… Она тебе позвонила, да? Телефон у тебя, я помню, с автоответчиком. И ты им сказал ее номер…

– Да нет…

– Не ври, – сказал Родион устало. – Другого варианта просто-напросто нет. Ясно? Его не может быть…

– Ну и сказал! – Виталик тяжело поднялся с пола, упираясь рукой в стену. – А ты бы не сказал на моем месте? Вы мне оба кто, папа с мамой или родные братовья? Когда суют дуло в рот… Вас кто просил ко мне приходить? Вы ж меня подставили, идиоты…

– Кто такой этот седой? – спросил Родион, не поддаваясь ярости.

– Он тебе не по зубам.

– Это не тебе судить, козлик, кто мне по зубам… – сказал Родион. – Ты на него работаешь?

– Никогда я на него не работал.

– Ну, так кто он?

– Зовут его Князь. Не слышал? Деревня… Да не тряси ты ножиком… Князь – это из-за волос. Старинная примета дворянской крови – когда волосы уже седые, а брови еще черные. Он, конечно, не из каких не из дворян, но так уж прозвали… Не в законе, но авторитет имеет.

– Где его искать?

– Ты что, охренел? – с неподдельным удивлением спросил Виталик. – У него с полета одной пехоты…

– Где – мне – его – искать? – с расстановкой, сквозь зубы спросил Родион, поднимая к лицу Виталика зеркально сверкнувшее лезвие.