Стервятник
Шрифт:
Она вдруг дернулась, словно подброшенная беззвучным взрывом, вцепилась в его плечи, опрокидывая на себя, прижалась, обеими руками обхватив за шею так, что перехватило дыхание. Стакан улетел куда-то, но упал в пушистый мех и не разбился. Ухо защекотало частое жаркое дыхание, узкие ладони метались по его телу, царапая кольцами, срывая рубашку. Одна за другой отлетали пуговицы, Родион не сразу успел и последовать за порывом страсти, в ухо рвался стонущий шепот:
– Снимай платье… Рви! Рви его к чертовой матери, я тебе говорю! Рви в клочки!
Секунду поколебавшись, он рванул тонкий бархат, послушно расползавшийся под пальцами,
И, едва отдышавшись, вновь обхватила за шею – на сей раз все происходило медленнее, нежнее, она словно бы оттаивала, неспешно лакомилась, пробовала, на что он способен, казалась ненасытной, овладела им настолько, что он потерял всякое представление о времени, а мир состоял из дикого, пронзительного наслаждения…
Он лишний раз убедился, как опасно заранее преисполниться самомнения, полагаясь лишь на прошлый опыт, – сиречь немалое число постелей, где доводилось пребывать в женском обществе. Ирина вычерпала его до донышка – но опустошенность тела вовсе не сопровождалась опустошенностью души, он с полным на то правом ощущал себя равноправным участником приятной обоим игры, он не зависел от нее ни в чем, и она осталась довольна. Есть от чего почувствовать себя настоящим мужиком – если откровенно, впервые за последний год. Хоть и по воле случая, но все-таки именно он оказался с потрясающей женщиной, безвольно лежащей сейчас в его объятиях. Он громко фыркнул.
– Что ты всхрапываешь? – спросила Ирина утомленно-счастливым голосом.
– Самая настоящая фраза из анекдота, – сказал он, нашаривая пачку сигарет посреди мягчайшего меха, в котором рука тонула чуть ли не по локоть. – Ты мне своей серьгой весь живот расцарапала…
– Серьезно?
– Ага.
– Ну, прости, очень уж вкусно было… Бедненький… – Ирина гибко извернулась, склонилась над ним и, едва уловимо прикасаясь, прошлась губами по царапинам. – Тебя супруга, когда вернешься, осматривать не будет?
– Да нет, что-то не помню за ней такого…
– Счастливчик… А меня порой осматривают, знаешь ли. Поставив голой под люстру.
– С-скот, – сказал он сквозь зубы с извечным благородством любовника, свободного от всяких бытовых обязательств и потому, как правило, невероятно нежного с женщиной, которую он ни разу не видел в старом халате или с поварешкой в руке.
– Не то слово.
– Нет, точно, осматривает?
– Еще как, скрупулезным образом, когда взбредет в голову, что на его безраздельную собственность покушались. Все бы ничего, если бы он параллельно с этим еще бы и как следует ублаготворял. Предлагала сходить к врачу – не хочет, невместно для самолюбия, понимаете ли. Шлюх в сауны таскать, конечно, проще – они ничуть не протестуют, если опадает достоинство уже через минутку, им работы меньше, а деньги те же…
– Подожди, – сказал Родион чуть растерянно. Оглядел валявшиеся там и сям клочки бархата, набухавшие на ее шее обширные засосы. – Как же ты завтра с такими украшениями…
– Как приятно, милый, что ты о моей репутации заботишься… – Ирина уютно умостила голову у него на животе, как на подушке. – Глупости. Сегодняшний ресторанный
2
Анабазис – в Древней Греции название дальнего военного похода, сейчас употребляется лишь в ироническом смысле.
Он усмехнулся:
– О женщины, вам имя – вероломство…
– Побывал бы на моем месте, еще не то выдумал бы… Тебе не нравится разве, что у меня будет пара недель относительной свободы, а? Боже мой, Родик, я в тебе разочарована, обольстил изголодавшуюся женщину и намерен порвать безжалостно?
– Значит… – сказал он радостно.
– Ну конечно, значит… – Ирина повернулась, легла с ним рядом, подложив ладони под левую щеку, и одарила таким взглядом, что об опустошенности, похоже, говорить было рано. – Прости меня за цинизм, но в моем положении удачный любовник – роскошь, которой не бросаются. У меня на тебя виды, дон Сезар. Тебя такая откровенность, часом, не коробит?
– Нет, – сказал он честно. – Лишь бы в дальнейшем возле нас твои денежки не маячили…
– Принято. Только рубашку я тебе непременно подарю – все пуговицы оборвала, свинюшка изголодавшаяся, неудобно даже. Тебе же дома что-то врать придется…
– Ерунда, – сказал он беззаботно. – Скажу, в драку попал, пуговицы по старому русскому обычаю и оборвали…
– Поверит?
– Должна.
Иные женщины после долгой и бурной близости теряют все обаяние, оборачиваясь раскосмаченными ведьмами. Ирина к таковым, безусловно, не относилась, выглядела все также свежо и очаровательно. Давненько уже он не чувствовал себя таким спокойным и уверенным в себе…
– Хоть бы пристукнул кто-нибудь мое пьяное сокровище… – мечтательно сказала Ирина.
– Шутишь?
– Ни капельки. – Она повернула к Родиону решительное, чуть злое лицо. Видно было, что хмель почти выветрился. – Знаешь, бывает такое: сначала в голову лезут мысли, которые ты стараешься прогнать и в панике называешь идиотскими, но чем дальше, тем больше привыкаешь, а там и начинаешь находить резон… Вот ты обмолвился про свою деловую стервочку… Скажи честно – никогда не хотелось ее пристукнуть? Хотя бы разочек посещали вздорные мысли? Только честно.
– Было, – неохотно признался он.
– Вот видишь, – торжествующе сказала Ирина. – И это при том, что она тебя сроду не терроризировала. Судя по тому, что я от тебя услышала, вполне нормальная баба. И все равно порой на тебя накатывает… Что уж обо мне-то говорить? Если отвлечься от всего этого, – она дернула бриллиантовое ожерелье, и оно тут же отозвалось острым сверканьем, – и отрешиться от «мерседесов» и шлянья по Канарским островам – право слово, жизнь моя ничем не отличается от бытия замотанной ткачихи с запойным муженьком.