Стервятник
Шрифт:
Его несло, как на крыльях, тело было невесомым, голова жаркой. Вымахнул на площадку. Торговец так и не успел обернуться – Родион левой рукой толкнул его в небольшую нишу за прямоугольной коробкой шахты (от неожиданности киргиз выронил сумку, охнул), упер дуло пистолета пониже затылка и прошипел:
– Стоять смирно, сука, пристрелю!
Не теряя времени, левой рукой нащупал на поясе давно уже замеченную черную сумочку, «кенгуриный карман», оказавшуюся пухлой и мягкой на ощупь, чем-то определенно набитой, и это «что-то» крайне походило на бумагу…
Все происходило молниеносно и легко, словно во сне. После
– Только не стреляй, не надо…
В голосе звучал такой страх, что Родиону стало смешно, и он едва не расхохотался в голос. Прижимая дуло пистолета к затылку, неловко зажал сумочку меж колен, расстегнул «молнию» до половины – и оттуда, как тесто из квашни, выпер ворох разноцветных бумажек… Ура, получилось!
– Паспорт отдай, пожалуйста… – послышался умоляющий шепот. – Зачем тебе? Там, в кармашке… Я стою спокойно, молчу…
В наружном кармашке, точно, лежал малость замызганный паспорт, еще какие-то бумажки. Бросив все это на пол, Родион подтолкнул жертву к лифту, левой рукой нажал кнопку Секунды тянулись, как сутки. Когда распахнулись дверцы, он толкнул киргиза внутрь, распорядился:
– Нажмешь девятый. Паспорт заберешь потом, и смотри у меня – пять минут сидеть на девятом тихо, а то найдем потом, жизни не рад будешь…
Ограбленный стоял в неудобной позе, сразу видно было, боится поворачиваться к нему лицом – пожалуй, и впрямь шума не поднимет, побоится… Родион, полуобернувшись, сказал громко:
– Кривой, постой тут, чтоб он не дергался, а я побежал за мотоциклом… Жми девятый, тварь!
Дверцы лифта со стуком сомкнулись, и обокраденный азиат поехал на девятый. Сорвав маску, Родион завернул в нее черную сумочку и побежал вниз. В позвоночнике неудержимо зудело, подмывало рвануть со всех ног, но он нечеловеческим усилием воли заставил себя успокоиться, замедлил шаг и подобрал валявшийся в пыли хлеб. Лифт, слышно было, не достиг еще верхнего этажа.
Выйдя из подъезда, он чуть не кинулся бегом. Снова превозмог себя, пошел быстро, но достаточно спокойно. Завернул за угол, не заходя во двор, направился к соседнему дому, озабоченно поглядывая на часы, всем видом давая понять, что торопится застать очередную серию «плачущей Санта-Барбары» – она опять паскудит экран два раза в день…
Минуты через две он уже отпирал машину. Положив на заднее сиденье хлеб и сумочку, аккуратно выжал сцепление, поехал в конец улицы, держа не более двадцати. Видел в зеркальце заднего вида, что никто за ним не гонится. И понимал уже, что дебют прошел великолепно, пусть и без грома оваций, – никто его не видел, даже если какая-то скучающая бабка и сидела у окна, нужно еще доказать, что это именно он ограбил киргиза.
Свернул влево, выехал на проспект и поехал в сторону, противоположную «Полю чудес». Еще раз свернул влево с проспекта, промчался под железнодорожным виадуком, минут пять петлял по здешним узким улочкам, пока не выехал к дохленькому парку, за которым начинались сопки, кое-где покрытые по отлогим склонам кучками дачных домиков.
Ни души. Взял с заднего сиденья сумочку, вывалил деньги на переднее сиденье и, обтерев «набрюшник» носовым платком, закинул далеко за кусты. Тронул машину, проехал еще метров триста в сторону сопок, остановился, выключил
Рот сам собой растягивался до ушей. Хотелось петь, орать, кривляться, откупоривать шампанское. Он это сделал! Скромный советский интеллигент, вышвырнутый рынком в аутсайдеры, ограбил жертву так легко и, надо признать, изящно, что и давешний попутчик, рожа уголовная, не нашел бы в его работе ни малейшего изъяна. Интересно, сколько лет за такие художества полагается? «А, пошли вы, волки позорные, – произнес он про себя, подражая какому-то киногерою. – Думаете, загнали в угол вашим рынком и культом бабок? Хрена с два…»
Положительно, он казался самому себе другим, сильным и целеустремленным. Комплексы и печали, поджав хвостики, попрятались где-то по закоулкам души, опасаясь пискнуть.
Прикурив вторую сигарету от чинарика первой, он, уже медленно, смакуя дымок, расстелил на коленях носовой платок и принялся считать деньги, сортируя купюры крупнее пяти тысяч – а все остальные пренебрежительно швыряя в распахнутый бардачок.
Видимо, он угадал все правильно, киргиз и в самом деле носил казну с собой, словно купцы каменного века, – вряд ли за один день можно столько наторговать, как бы бойко ни шла распродажа…
Итог приятный: четыре миллиона восемьсот семьдесят тысяч – в бумажках крупнее пятерки. Вполне возможно, он немного ошибся в счете, но не особенно. Плюс – энное количество мелочи в бардачке. И триста долларов десятками – твердой валютой запасся, косоглазый, соображает…
Деньги он сунул в заранее припасенный пластиковый пакет и, старательно сделав из него сверток, положил на заднее сиденье, к хлебу. Доллары спрятал в карман, а всю мелочь так и оставил в бардачке. Душа пела и ликовала, душа просила варварства и безобразия…
Он просто не мог сейчас смирнехонько вернуться домой отработавшим свое частным извозчиком – и, поразмыслив немного, повернул машину к выезду из города. Сумерки уже понемногу сгущались, вспыхнули фонари.
Минут через двадцать он въезжал в городок с лирическим названием Светлогорск, один из сателлитов Шантарска. На сей раз приходилось импровизировать – но это не означало, что работать следует спустя рукава, в эйфории от недавнего успеха…
Как всякий автовладелец с приличным стажем, он отлично знал и Шантарск, и прилегающие городки-деревни. А на Светлогорском керамическом к тому же частенько бывал по служебным делам.
И, покружив по улицам в сгущавшемся мраке, придирчиво прикинув все шансы касаемо четырех возможных объектов, выбрал киоск в наиболее подходящем месте – поблизости от керамического. Проезжая мимо, заметил, что, кроме продавщицы, там никого нет.
Свернул за угол, снова свернул, загнал машину во двор старенькой кирпичной пятиэтажки. Подняв воротник куртки, поеживаясь от ледяного ветерка, направился меж гаражей, стоявших в несколько рядов меж двором и выбранной добычей.
Завернув за очередной поворот – гаражи образовали сущий лабиринт, – увидел слева костерчик, вокруг которого на корточках сидели с полдюжины подростков. Вспыхивали огоньки сигарет, долетал заковыристый мат – и еще что-то он подметил, заслуживающее внимания, но не успел осознать, что же именно увидел, торопился к киоску.