Стервятник
Шрифт:
«Девочке хочется замуж», – подумал он. Ничего удивительного, понятно. И не будь у него потаенной жизни, кто знает, возможно, и не посмеивался сейчас про себя, выслушав ее недвусмысленное предложение: она ж совершенно серьезно говорит, хоть и старается принять тон, при котором еще можно обратить разговор в шутку. Простая душа, разбитная фермерша, пригрелась, как котенок, и нет особенно сложных мыслей в хорошенькой головке – что, если рассудить, для мужика и не помеха, вовсе даже наоборот. Вот только опоздала девочка, и ничего тут не поделаешь…
Рядом, на полочке, светился ночник – букет освещенных изнутри
– А ты почему во Вроцлаве притворился, будто не понял, к чему я тебя склоняю? – вдруг спросила Маришка.
– Тогда ты маленькая была, – сказал Родион.
– Ох уж…
– Я человек старого закала, – усмехнулся он.
– Ага, а что это за блондинку Лика поминала, человек старого закала?
– Ну, это мои дела, – сказал он, не особенно и смутившись. – Или начинаются сцены ревности?
– Да ну, какие сцены, интересно просто… Я-то вижу, ты не такой тюфяк, каким она тебя считает…
– Я загадочный, – согласился он, рассмеявшись. – Ты поняла, а вот она не поняла…
– Я тебя, между прочим, лучше понимаю, чем ты думаешь, – заявила Маришка многозначительным тоном.
Он усмехнулся во весь рот, полуотвернувшись, – девочка хотела замуж и шла к цели на всех парусах…
– Слушай, – сказал он с интересом. – А не есть ли я случайно твоя детская любовь? Так приятно было бы для самолюбия, сроду ничьей детской любовью не был…
– Да нет, – сказала она серьезно. – Когда вы с ней женились, я с одним шестиклассником гуляла, чисто платонически была влюблена… Тут, наверно, получился сплошной синдром младшего ребенка. Я какую-то книжку про это читала, сплошная психология, автор импортный… В общем, младший всегда завидует старшему и хочет иметь все то же самое. Ты знаешь, и правда. Я стою голенастым цыпленком, ни бюста еще, ни фигуры, а она – в пышной фате, госпожа новобрачная, парень ей достался – отпад. Машина, квартира, вы с ней студенты оба, а меня кавалеры на великах катают купаться…
– Это у тебя уже столь женские мысли были в двенадцать-то лет? – фыркнул он.
– Ну, вряд ли, я, скорее всего, потом все это продумала и проанализировала… А тогда просто завидовала, побыстрее повзрослеть хотелось.
– И повзрослела… – сказал Родион, нахально распространяя руки. – И ты знаешь, стоило взрослеть…
Она какое-то время лежала молча, покоряясь и учащенно дыша, потом вдруг, легонько отстранив его руку, выпалила:
– А она тебе с размахом изменяет, знаешь?
– Предполагаю, – после короткого молчания сказал Родион.
Не рассказывать же ей про фешенебельное заведение и чертова доктора?
– А я вот не предполагаю, а знаю. Хочешь, покажу что-то?
– Ну, давай…
Она вскочила, быстренько запахнувшись в халатик, – в отличие от Лики, стеснялась расхаживать обнаженной перед лежащим в ее постели мужиком, прошлепала босыми пятками к серванту, повозилась там и вернулась
Родион всмотрелся – и не испытал особого потрясения, куда там после камерного видеопросмотра… Скорее уж ощутил удовлетворение охотника, узревшего на мокрой земле четкий след…
Интерьер был Родиону совершенно незнакомым – уголок комнаты, оклеенной пестренькими обоями, больше похожей на обычную квартиру, чем на какой-нибудь офис, красивый мини-диван, обитый вишневой тканью.
И обнаженная пара на этом самом диване – сидят в спокойной, непринужденной позе, обнявшись и держа на лицах легкие улыбки довольных жизнью и друг другом людей. Лика – и тот тип, что был с ней в усачевском заведении. Родион его моментально опознал, совсем нетрудно было…
– Помнишь, у меня был день рождения? – сказала Маришка. – Она тогда здорово поддала, вот и почирикали две сестрички за жизнь крайне откровенно. Ты уснул, набравшись, а мы на кухне шампанское доканчивали, она определенно жалела потом, что распустила язычок, жуткие клятвы с меня брала, я и молчала старательно целых полгода – а теперь вот не выдержала. Фотку то ли она забыла, то ли я сперла, уж и не помню сейчас, обе были хороши. Она и не хватилась потом, там штук десять было – да и я ее только через два дня нашла под книгой…
– А это что за хрен? – спросил Родион грубо. – Говорила она?
– С ее фирмы, тоже какая-то шишка ее полета.
Родион замолчал, разглядывая фотографию в тусклом сиянии ночника. Фыркнул сердито – представил, насколько безобидно она выглядит на фоне иных запечатленных изысков…
– Только ты меня не закладывай… – с неподдельным беспокойством сказала Маришка – молоденькая фермерша, боровшаяся за свое счастье чисто крестьянскими методами…
– Могила, – сказал Родион серьезно.
Наконец-то он понял, что вывело его из себя: не цветной снимок в стиле «ню», а поэтическое содержание, если можно так выразиться, мать его за ногу…
Самое удручающее – в этой фотографии не было ни капли вульгарного, порочного, похабного. Даже здоровой эротикой не пахло, пожалуй. И не имело значения, что оба сидят обнаженными, – лица и позы столь безмятежны, естественны, чисты, что любой, самый предвзятый наблюдатель узрит непременно влюбленную пару. Людей, связанных настоящим чувством. У Родиона хватило беспристрастности это понять.
Это-то и бесило неимоверно – не то, что Лика валялась под чужим мужиком, не то, что они устраивали раскованные сексуальные забавы, даже не то, что некий посторонний предмет побывал в ее губках – а то, что она, сучка, была в этого скота влюблена. И сама была для него чем-то большим, нежели обыкновенная любовница, с которой хорошо потрахаться на уютной безопасной хате…
Просматривая видеозапись, он злился, и не более того. Зато теперь чувствовал себя обворованным. Ограбленным. Неимоверно униженным чужой любовью, обращенной на принадлежащее ему, – любовью, не оставшейся безответной…
– Слушай… – неуверенно протянула Маришка.
– Я спокоен, – сказал он сквозь зубы. – И даже весел…
– Правда? – с сомнением спросила Маришка. – А лицо у тебя злое…
– Ну, а что же ты хочешь? – хмыкнул Родион, поймав ее за край халатика и усадив рядом с собой. – Чтобы я с каменным лицом встречал такие новости? Как-никак законная супруга… А что она вообще говорила?