Стигмат
Шрифт:
– Грациозные? – выдавил из себя Стигмат, стараясь удержать в руках, как минимум, 20 кг вещей.
– Опять Стасян? – с нарастающей интонацией, не сулящей ничего хорошего, спросила девушка, развернулась и направилась к высокому парню. Тот сначала опешил, а потом не сдержался и издал короткий смешок. Этот смешок, насколько мог понять Стигмат, стоил ему парочки лет жизни. – Говорила же, ещё раз назовёшь меня Стасян, и твои золотые зубы будут лежать у меня на полке, как трофей.
Не церемонясь, девушка с размаху влепила парню звонкую пощёчину. От тяжести рюкзака он не удержал равновесие и плюхнулся на
– Один ты меня понимаешь, – доверительно, но не без строгости, обратилась девушка к Стигмату. Тот и не думал над ней шутить. Он просто держал сумки, пока дрожащие ноги позволяли это делать.
Из друзей у Стигмата были только эти трое: два местных панка и бодипозитивщица, экоактивистка и феминистка Стася. Вообще, Станислава, потому что в семье их двое – Стася и Стас, то бишь Станислав, её родной брат. Но Стас, в отличие от сестры, никогда не страдал лишним весом, и это её очень задевало. К тому же, он нормальный: закончил МГУ и получил престижную работу в какой-то химической фирме, в то время как активная сестрёнка страдала фигнёй и закончила ПТУ на повара-кондитера. С тех пор у неё пошли заезды по поводу лишнего веса, экологии и плохого отношения к женщинам. Хотя сама ленивая, как вареник, с места не сдвинешь.
Панки же, словно ещё два Стаса, везде и всегда следуют за ней. Им просто нравится издеваться над бедной девушкой и тем, что у неё не получается ничего, за что бы не взялась. А она им постоянно устраивает за это нагоняй. Единственное, что Стигмат знает о панках – это их кликухи, Каланча и Бобик, потому что говорить настоящие имена или свою биографию они наотрез отказываются. Так и ходят по району разношёрстной весёлой компанией.
Но самый странный в этой компании всё же Ерофей. Или Стигмат, как называют его знакомые. Фамилия Стигматов подарила ему кликуху и ещё один повод ненавидеть эту жизнь. А всё потому, что с самого рождения у него на руках были отметины. Стигмы, как бы назвали их священники. По церквям, даже ради бабушки, Ерофей никогда не ходил, потому что боялся, что духовники сочтут его дьяволом. Но когда он встретил эту троицу, вернее, это они его встретили, то стали не разлей вода. Хотя интересы у ребят разные, их всегда объединяло одно – непохожесть на других, странности и лютые заезды. Как говорится, спелись.
Когда парни оклемались, компания собралась на лавочке у вокзала. Троица тут же выудила из сумок банки с пивом, щёлкнула крышками и припала к вожделенному пойлу.
– Много потерял, бро, – сделав смачный глоток, сказал Каланча. – На фесте такое месилово было, закачаешься.
– Я и так, как видишь, – ответил Стигмат, пошатываясь стоя напротив лавки, где с трудом уместились его друзья.
До того молчаливый Бобик сказал, вытянув вверх руку с початой баночкой:
– Да ты сядь, выпей за приезд. Мы там штук всяких привезли.
– Да-да, – бордо подхватила Стася, – и тебе кое-что. Зря с нами не поехал. Там твои любимые рокеры выступали.
– Вы же знаете, столпотворения – не моё, – парень убрал руки в карман толстовки и присел на железный подлокотник. – И перестаньте
– Бро, мы панки. Ты чё взъелся-то? – засмеялся Каланча и для наглядности сделал ещё несколько больших глотков.
– Она вас в могилу сведёт.
– И это говорит тот, кто два раза пытался выпилиться? – друг с удивлением выгнул пирсингованную бровь и взял вторую баночку.
Но Стигмат настаивал на своём. Он отвернулся от друзей и пробормотал:
– Из-за это дряни я чуть не остался круглым сиротой. И мне не улыбается перспектива потерять ещё и вас, дурни.
– Эй, полегче с ними! – подключилась Стася. – Что это с тобой сегодня? Ты никогда не заводил разговор о вредных привычках или чём-то подобном. Ну-ка, кались!
От Стаси ничего не скрыть. Она, как бравый сыщик, найдёт любого по жёваной резинке или следу на ступеньках подъезда. Стигмат тоже попадался: несколько раз они с парнями заставали его на крыше или за рисованием граффити на стене какого-нибудь гаража.
– Да я…ну…я…, – он не мог подобрать правильных слов и метался между тем, чтобы рассказать им правду и тем, чтобы оставить это в секрете. – За мной охотятся киллеры и мне срочно нужно уехать из города, – на одном дыхании выпалил он, повернувшись к друзьям. Это была правда, без подробностей, но та, которую он точно мог открыть.
Вместо поддержки он увидел только сочувственные улыбки на их лицах. А потом…потом они разом засмеялись.
– Бро, да ты реально бредишь, – с гоготом произнёс Бобик.
– Киллеры. Ещё скажи ниндзя, – добавил Каланча, покатываясь со смеху так, что уронил полупустую банку. Шипящее пиво чёрной лужей растеклось под ногами парней.
Сквозь слёзы смеха в разговор включилась и Стася:
– За что тебя убивать-то? За граффити в неположенных местах? Или за твоё занудство? Душнила!
Он понимал, что этим всё и закончится. Друзья ему не поверят. Он бы и сам не поверил, если бы кто-то из них вдруг заявил, что за ним охотится киллер. Но, попытка не пытка. По крайне мере, он сказал им правду, и теперь, перед отъездом, совесть его чиста.
– Ладно вам, – он примирительно поднял руки и грустно улыбнулся. – Это была шутка. Я от института поеду в Карелию, на практику.
Смех внезапно стих. Три пары круглых глаз устремились на парня. Даже о баночках все на время забыли. Первой заговорила Стася, хмуря аккуратные бровки:
– Неожиданно. Ты на всё лето нас кидануть решил или на пару недель?
– Как получится, – виновато пожал плечами парень. – Отдохну там. Дед говорит, места красивые. Попишу пейзажи месяц-другой. И кто говорил про кидалово? Это моя работа. Я должен поехать.
Настроение на лавочке заметно упало. Парни со скучающим видом допили пиво, а Стася и вовсе выкинула почти полную банку в урну.
– Чел, ты вообще-то возвращаться собираешься? – поинтересовался Каланча, искоса глядя на друга. – А то про вред алкашки затираешь. Прямо как батя перед тем, как уйти из семьи за хлебушком.
Панк притих и опустил полный тоски взгляд на свои руки. Несколько пальцев у него были в шрамах от ожогов, но он никогда не говорил, откуда они взялись. Стася мягко накрыла его руку своей, не пугаясь шрамов, и посмотрела на Каланчу с почти что материнским сочувствием.