STIGMATA
Шрифт:
и на окне узор морозный,
и эти розы из тафты.
Мой вздох, что был бесстыдно начат,
тобою не был довершен,
и мнилось, кто-то тихо плачет,
под грязным ложем погребен.
И вдруг средь тиши гробовой,
стыдясь, угаснула лампада,
и вечный сумрак, сумрак ада
приблизил к нам лик черный свой.
Я звал последнюю ступень,
и сердце мертвым сном заснуло,
но вдруг, мелькнув во сне, всплеснула
и зарыдала
Ее воскреснувшая Тень.
ТРУБА
Из «Городских сонетов»
Над царством мирных крыш, я вознеслась высоко
и черные хулы кидаю в небеса,
покрыв и стук копыт, и грохот колеса,
как зычный клич вождя, как вещий зов пророка.
Над лабиринтами греха, нужды, порока,
как будто голые и красные леса,
как мачты мертвые, где свиты паруса,
мы бдим над Городом, взывая одиноко.
Скажи, слыхал ли ты железный крик тоски
и на закате дня вечерние гудки?
То муравейнику труда сигнал проклятый...
То вопль отверженства, безумья и борьбы,
в последний судный час ответ на зов трубы,
трубы Архангела, зовущего трикраты.
РЫЦАРЬ ДВОЙНОЙ ЗВЕЗДЫ
(Баллада)
Солнце от взоров шитом заслоня,
радостно рыцарь вскочил на коня.
«Будь мне щитом.— он, молясь, произнес,
Ты, между рыцарей первый, Христос!»
«Вечно да славится имя Твое,
К небу, как крест, поднимаю копье».
Скачет... и вот, отражаясь в щите,
светлое око зажглось в высоте.
Скачет... и слышит, что кто-то вослед
Черный его повторяет обет.
Скачет, и звездочка гаснет, и вот
оком зловещим другая встает,
взорами злобно впивается в щит,
с мраком сливается топот копыт.
Вот он несется к ущелью, но вдруг
стал к нему близиться топот и стук.
Скачет... и видит — навстречу к нему
скачет неведомый рыцарь сквозь тьму.
То же забрало и щит, и копье,
все в нем знакомо и все, как свое.
Только зачем он на черном коне,
в черном забрале и в черной броне?
Только зачем же над шлемом врага
вместо сверкающих крыльев рога?
Скачут... дорога тесна и узка,
скачут... и рыцарь узнал двойника.
Скачет навстречу он, яростно-дик;
скачет навстречу упрямый двойник.
Сшиблись... врагу он вонзает копье,
сшиблись... и в сердце его острие.
Бьются... врагу разрубает он щит,
бьются... и щит его светлый разбит.
Миг... и в сверканье двух разных огней
падают оба на землю с коней,
и над
обе звезды угасили лучи.
ЭКЗОРЦИЗМЫ
«Старик, ужель не ослабела
твоя козлиная нога?
из моря кружев так же ль смело
глядят на нас твои рога?
По черепу ль тебе корона?
Теней дрожащих так же ль полн,
как челн косматого Харона.
твой грязный, черно-красный челн?
Старик, скажи, твой взор ужели
влекут лишь груды тучных туш?
Иль мало ты слизал доселе,
как муравьед, бескрылых душ?
Старик, ужель не видит хуже
твой одинокий, красный глаз,
ты стиснул челюсти от стужи,
твой череп плохо греет газ.
Твой яд всех ядов ядовитей,
когда им чаша налита,
кровавые в ней вьются нити,
впиваясь в каждые уста.
Твоим тиранствам нет предела,
ты обвиваешь, как удав,
расслабив все пружины тела,
сверля суставы, как бурав.
Ты только ночи доверяешь.
Когда ж, пожрав последний свет,
в тысячелетьях потеряешь
счет поцелуев и монет?
Иль будешь вечно, как и ныне,
зияя ветхой наготой,
влачить через пески пустыни
свой саван смрадно-золотой?
Но каждый миг чело бескровней,
твои тупые лезвия,
твои остывшие жаровни
таят мороз небытия.
Не скроет тусклая корона
твоих морщин небытие,
и уж давно не знает звона
больное золото твое.
Восторга дрожь с изнеможеньем
ты знаешь сочетать, и вдруг
все, что дышало отверженьем,
озарено бессмертьем мук.
Стучишь ты, полный исступленья,
у каждых окон и дверей,
и в ад уводишь поколенья
цепями, как больных зверей.
Ты там, где от тягучих грез
душа безвольно охладела,
где тает тлеющее тело,
и застывают слитки слез.
Но даже в тленье непрерывном
твой слух пресыщенный пленен
напевом горько-заунывным
и строгим звоном похорон.
Когда же все оцепенело,
вползаешь ты в немой тиши,
сливая вечный сон души
с ночным землетрясеньем тела.
Но, зная сладость перемены,
ты все расчислишь, и всегда
ты высшие назначишь цены
за краску тайную стыда.
Свое пылающее семя
ты сеешь в густоту ночей,
земное преобразив племя
в полугигантов, в полузмей.
Но чары пусть твои бездонны.
Владыка крови и огня,
во имя светлых слез Мадонны