Стигматы
Шрифт:
— Мой сын умирает. Я пришел сюда, чтобы попросить ее помочь мне. Я хочу, чтобы она вернулась со мной и исцелила его, ибо он слишком болен, чтобы приехать сюда. — Филипп увидел, как переглянулись мужчина и его жена. — Вы знаете эту женщину?
— У вас, должно быть, огромная вера, чтобы пойти на такое.
— Он — все, что у меня осталось. Если я потеряю сына, я потеряю все. Вера это или отчаяние? Я не знаю. Прошу, скажите мне, что знаете.
Ансельм вздохнул.
— Женщина, которую вы ищете, — наша дочь.
— Ваша дочь?
— Творит
— Куда она ушла?
— В монастырь в Монмерси.
— Значит, она жива?
— Да, она жива, да пребудет с ней Бог. Она ушла туда, чтобы попытаться найти немного покоя. В деревне люди называли ее ведьмой или святой; так или иначе, они не оставляли ее в покое, поэтому она приняла постриг. Не знаю, помогло ли это.
— Где этот монастырь? Как мне ее найти?
— Он на востоке, в горах у Монтайе, куда мы и сами направляемся. Но самый быстрый путь — обратно, той же дорогой, что вы пришли, а затем по римской дороге. Вы увидите аббатство через четыре лье. Там есть отрог в форме рога, и вы увидите его там, у подножия горы, которую называют Мон-Мессак. — Ансельм положил руку ему на плечо. — Сеньор, прошу, если доберетесь туда, скажите ей, что у нас все в порядке. Она, должно быть, слышала о резне. Скажите ей, что мы еще живы и шлем ей наши благословения, и что нет дня, чтобы мы не молились за нее. Скажите ей, что мы направляемся в Монтайе.
*
Наступила ночь. Филипп нашел Рено, сидевшего в одиночестве у костра под деревьями. Он сел рядом с ним и потряс его за плечо, не в силах скрыть своего волнения.
— Я нашел ее!
— Сеньор?
— Целительницу! Ее мать и отец здесь, среди этих беженцев! Они говорят, она недалеко отсюда, в монастыре под названием Монмерси. Всего лишь день пути!
— Сеньор, вы понимаете, что мы сегодня сделали? Мы убили людей, носивших крест крестоносца. Даже если они не узнали нас или наши знамена, они скоро выяснят, кто мы. Это делает нас еретиками. Хотя я не сомневаюсь в правильности того, что мы сделали, мы в большой опасности, если останемся в Стране Ок.
— Она жива, Рено! Я не сдамся сейчас.
Рено покачал головой.
— У тебя есть что еще сказать на эту тему?
— Я ваш оруженосец и вассал. Куда вы скажете «следуй», туда я и пойду.
— Завтра мы найдем девушку, а затем покинем это проклятое место.
Рено не ответил; он лишь угрюмо смотрел в огонь.
Филипп оставил его. «Еще одна плохая новость, которую нужно передать, — подумал он, — а потом я найду себе клочок мягкой земли и попытаюсь уснуть». Он нашел Лу, прижавшегося к руке Гильеметы, он сосал палец и почти спал. Она прижимала его к груди и гладила по волосам. «Он мог бы быть ее сыном», — подумал он. Он присел перед ними на корточки. Лу приоткрыл один сонный глаз.
— Плохое дело сегодня было, — сказал он.
Лу сел.
— Нет! Мне понравилось! Вы их разбили!
— Не говори о том, чего не знаешь, мальчик. То, что здесь произошло, может, и взволновало тебя на мгновение, но для нас это будет иметь плохие последствия, если они вернутся с остальной своей армией. А теперь слушай, эти жители деревни на рассвете отправляются в лес. Они идут в место под названием Монтайе, крепость, где, говорят, они будут в безопасности. Ты пойдешь с ними.
— Пойду с ними? Но почему? Нет, я хочу остаться с вами.
— Это невозможно. Так ты и эта женщина будете в безопасности, вы сможете переждать лето в Монтайе. К зиме все это закончится. Граф Тулузский и король Арагона придут со своими армиями и прогонят этих так называемых крестоносцев.
— Вы нас бросаете?
— Я обеспечиваю вашу безопасность. Ты не можешь пойти со мной. Я всегда ясно давал тебе это понять.
Губа мальчика скривилась.
— Я думал, вы мой друг.
— Я твой друг, но я не твой отец.
Он отошел, нашел травянистое место под чахлым дубом у костра и завернулся в плащ. Попытался уснуть.
Но сон не шел. Он не мог перестать думать о своем противнике у брода, о том, с рыжей бородой. Эти люди не забудут эту стычку и это оскорбление. Они вернутся.
XLIX
Симон присоединился к отцу Ортису под деревьями, и они вместе преклонили колени в молитве. Остальные солдаты присоединились к ним, чтобы спеть Veni Creator Spiritus и испросить Божьего благословения на свое святое дело.
Дымка, которая позже рассеется под жарким солнцем, все еще вилась между соснами и каштанами, скрывая далекие синие вершины Пиренеев.
До Каркассона оставалось меньше дня пути. Воинство не оставило после себя ничего; все на пути было сожжено или выкорчевано, и каждая деревушка, каждый город были пусты. Они не знали, кто отравил колодцы и оставил животных гнить на солнце — крестоносцы или бегущие солдаты Тренкавеля.
Осада города, должно быть, уже шла полным ходом. Прошлой ночью небо стало красным, а сегодня утром столб черного дыма пачкал небо прямо за горизонтом. Гром раскатывался по синему небу. Симон спросил отца Ортиса, что это.
— Осадные машины, — ответил монах.
Он вспомнил свое детство там, часы, проведенные в борьбе с братьями во дворе отцовского склада. Это вызвало неожиданный укол боли. Узнал бы он теперь кого-нибудь из них, или своего отца? «Нет, — решил он, — не узнал бы. Семья, которая у меня была, теперь для меня мертва. Церковь — все, что у меня есть».
Когда они встали после молитвы, они увидели всадников, приближающихся со стороны восходящего солнца. Симон приложил руку к глазам и увидел три синих орла герба Жиля. Даже его нетренированный глаз сразу понял, что что-то не так; строй был рваным, и несколько шевалье поникли в седлах, а не сидели прямо, как подобает рыцарю или оруженосцу.