Стихи

Петровых Мария Сергеевна

РОЖДЕНИЕ

Мы шептались: «Что же там золотится? Будем, видно, всю ночь веселиться!» Дятел с дубом толковал солидно: «На лугу свершилось чудо, как видно». В травах шепот пошел в это время. Ночь явилась со звездами всеми. Месяц, красный, как повар, и бравый, крикнул ветру: «Раздуй-ка мне травы!» Ветер стал на травы дуть послушно. Хитрый месяц вызнал все, что нужно: в самых юных камышах июня гномик спал, рожденный в новолунье. Всякой твари велел ясный месяц петь, плясать на лугах перелесиц в честь того, кто, явясь в мире этом, золотист и покуда неведом. Светлячков, летящих в долины, чествовал ручей, а бор, просияв, расскрипелся,

как буфет старинный, полон зайцев, полон трав.

СПЯЩАЯ ДЕВОЧКА

Дочери Кире и Анджею Ставару

Доченька, спи. Ночь приближается мерно, Полным составом нот тишину дробя. Если прислушаться, в этой ночи, наверно, Отыщется что-то и для тебя: Месяц и удочка, что, забирая правей, Сворачивает в мирозданье. И ветер для легких твоих кудрей, И тень для щеки твоей, И для сердца — страданье.

САНИ

Ночь на басовой струне. Месяц — высоким сопрано В тучах над скрытыми снегом полями. Стужа. Зима. Где там зима, если поет соловьями! Темный ветер просквозил дороги. В тучах месяц заблестел двурогий, в щели тьмы лесной проник до дна. Путь во мраке, в лунных бликах чащи. Трех бубенчиков напев звенящий повторяет чьи-то имена… Серебристый заяц пересек проселок. Серебристый луч на филина упал. Снег пошел и сразу перестал, дремлет снег на елках и меж елок. Это не филин — месяц двурогий. Снег, обессилен, спит на дороге. Видишь — мерцанье, блеск на сне. Едут сани. Дремлет снег. Лес да лес, Блеск да темень, и яблоком на ладони время. Лицо. И глаза, что погаснут с моими. Это моя рука. Это твоя. И звон бубенцов. Разлука — тьма. Лицо — светлее света. Твое лицо. Твое лицо. Из слез серебряных весь трехзвучный звон о дальнем, о безутешном. Твое лицо. Лицо твое здесь, — сияет солнышком вешним. Три имени. Звон трехзвучный в тиши мороза. И вот уже виден дом, ворота, крыльцо. Ель отряхнула снег на веселые слезы. Солнышком вешним светит твое лицо.

«Месяц обнаружил все дороги»

Месяц обнаружил все дороги — мрак морозный в голубом огне. Наши сани окружает стужа. Время огоньку блестеть в окне. Едут сани, тень ползет по снегу: шапка, и оглобли, и супонь. Снег искрится. Перебор трехзвучный, как звонарь, вызванивает конь. Напишу чернилами из сердца, веткой на снегу пустых полей, греческим и римским алфавитом напишу: ты солнышка, светлей. Лютиками напишу весною, летом — облаками в вышине. Как прочтут написанное птицы — раззвонят в беспечной болтовне, занесут, быть может, в век иной, и в сердца иные, и, нежданно, в чью-то ночь с басовою струной, в месяц, в месяц — звонкий, как сопрано.

СТИШОК О ВОРОНАХ

Во мгле дубовой кроны уселись две вороны, а воздух весь блистает; томит ворон дремота, летать им неохота, снежком их засыпает. Ни ручеек привычный, ни городок фабричный им не сулят урону; сидят вороны рядом, глядят безумным взглядом — ворона на ворону. Коль в ноты превратить их — четыре струнных нити звучали б над простором, а так — во славу воронам в оцепенении сонном in saecula saeculorum. Небо в искристых звездах, голубеющий воздух, ночь, вихрь — воронам укрытье; Спи, ручей нежурчащий, доброй ночи вам, чащи, вороны, спите!

БЛЕСК РОСЫ ПО ТРАВАМ ЗЕЛЕНЫМ…

Блеск

росы по травам зеленым расплескался; спала жара; небо снизилось задымленным канделябром из серебра.

Из чешской поэзии

Витезслав Незвал

(1900–1958)

СПЯЩАЯ ДЕВУШКА

Над ручейком, в тени скирды, Уснула жница в полдень знойный, И василек в руке спокойной Чуть-чуть касается воды. Бегущих туч живые тени И плеск волны уходят в сон, А солнце жжет прибрежный склон И обнаженные колени. Уснула на комлях колючих Земли, распаханной под пар… Ах, если бы свой жгучий жар Отдать ей в поцелуях жгучих! Но спит она, а я уж стар, Да и усы мои жестки, Как в свежих копнах колоски.

ВЗГРУСТНУЛОСЬ

Грущу ль, увидав этот город дивный без вас, дорогие друзья? Высплюсь — и путь позабуду длинный, и вновь буду весел я. Грущу ли, тебя, отец, вспоминая и мать? Или я, чудак, грущу, а по ком, хоть убей, не знаю. Взгрустнулось мне просто так.

БЛУЖДАЮЩИЕ ОГНИ

Будь я король, Я в замке б жил, высоком столь, Что видно с башни Болото, и леса, и пашни. Как далеки Блуждающие огоньки Среди болота! Им ночью ни числа, ни счета, Их беглый свет Собьет с пути, закружит след, И ты напрасно Искала б замок мой прекрасный. Что мне свершить? Хочу болото осушить. Но жалко все же, Что огоньки исчезнут тоже…

«Окна черною бумагой плотно загорожены»

Окна черною бумагой плотно загорожены, фонари синеют блекло в темноте встревоженной, вьется нетопырь над светом улицы заброшенной. Фонари синеют блекло у пустых вокзалов, озаряя лишь прохожих — редких, запоздалых; в кабачках — чуть слышный говор, а не звон бокалов. Мчатся крытые повозки, кони мчатся, взмылены, чуть блестят во тьме колеса лампочками пыльными, воют псы — их ночь пугает, будто голос филина. Тихо так, что город слышит шум водопроводный, звон ключей и скрип ступеней… В этой тьме холодной братья все, кто не страшится пасть за край свободный. В черных окнах, голубея, брезжит свет убавленный, и тесней друг к другу жмутся те, что здесь оставлены — ночь им видится зловещей, грозной, окровавленной, эта ночь, в которой звезды вновь полны сиянья, будто только что возникло божье мирозданье… У сентябрьской этой ночи вдруг зашлось дыханье. За хозяевами в город горькой ночью темною прибежали из селений эти псы бездомные и пугают завываньем площади огромные.

«Господи, за что ты проклял этот Назарет!»

Господи, за что ты проклял этот Назарет!.. В час, когда подготовляют сестры лазарет, нашу жизнь решают карты — двойка иль валет. Но игра к концу подходит, все пропало, значит; смертный приговор безвинным не переиначат, ветер смёл, развеял карты, воет ветер, плачет. Смолк веселый гул турниров, край осиротел, правый гнев не стал помехой для неправых дел. Скоро Фландрия оплачет горький свой удел. В скрипе ржавых перьев ветер гаснет неприметно. Братья, нашей древней чести вновь позор всесветный! Тщетно вы стремились в битву, тщетно, тщетно, тщетно! Каркнул ворон вновь, напомнив злые времена, Трижды муж заплакал, трижды обмерла жена… Тот, кто предал нас — будь проклят, в нем душа черна. Но не ждите, чтоб изменник в петле под платаном закачался бы… Злодейство счел он невозбранным — не рыдал над вашей кровью, над своим обманом. Залпами аплодисментов, слышных вдалеке, награжденный за измену, он на лошаке проезжал, и зонт из лавров не дрожал в руке.