Стихи

Петровых Мария Сергеевна

Неприметны осени касанья. Еще густ и зелен летний лес. Но таинственное угасанье — Видимой красе наперерез — Может быть лишь в блеклости небес.

ИЗ ШУТОЧНЫХ

И. Ш.

Я создана для черствых именин. Равно — брюнет, шатен или блондин — Мне именинник чрезвычайно дорог Не в шуме празднества, а опосля. Любительница я вчерашних корок, Мне нравятся сухие кренделя, Остатки ветчины иль осетра Et caetera, мой друг, et caetera… (не

ранее 1951, не позже 1954) [9]

9

Примеч. М. С. Петровых.

…В знаменитом (одни — действительно поняли, другие — подражая или стараясь выказать хороший вкус) — «Выхожу один я на дорогу» — гениальна лишь первая строфа. Остальное — трогательно, очень по-детски, но от этой незащищенности и вправду щемит сердце.

И вот уже который год Я говорю: не может быть, Не может быть, не может быть — Тебе бы только жить да жить… И смерть зову, а смерть нейдет.

ОБ «АЛЕКСАНДРИНЕ» АХМАТОВОЙ [10]

10

Эта запись — конспект предстоящего разговора с Ахматовой. (Примеч. сост.)

Как Вы думаете строить статью?

Мне кажется — сильнее всего была бы сухая хронология.

М<ожет> б<ыть> надо отчетливее сказать — почему друзья отошли от Пушкина.

В начале статьи о «Кам<енном> госте» Вы об этом говорите ярко, смело, кратко. Здесь надо это повторить — не дословно, конечно.

Недостаточно ясен образ Нат<альи> Ник<олаевны>. Не кажется ли Вам, что если Н<аталья> Ник<олаевна> так быстро утешилась с Муравьевым…

Надо отчетливее показать, как одинок был Пушкин, как один за другим отходили от него друзья. У читателя должно быть все время ощущение, что это Пушкин, величайший поэт. Надо сказать — что он писал в последние месяцы, его письма, сказать о его душ<евном> мужестве, кот<орое> дало ему возможность думать о литературе накануне дуэли.

ПЕРЕВОДЯ ТАГОРА

Быть может, это нездорово, Но мною с некоторых пор Под знаком Ильфа и Петрова Воспринимается Тагор. Он как-то написал про йога, Прочесть — Господь не приведи. Ни с места йог, а строчек много, Поди-ка, попереводи! Ни с места йог. Стоит у моря, Глядит на раннюю зарю… Я столько с ним хлебнула горя, Что больше… Нет, благодарю. 3-е авг. (66 г.)

Не спится. Душно. Стучат поезда. Дни проходят томительно и быстро и бесплодно.

Вчера днем — Миша, потом — Толя [11] . Если бы хоть для них был толк от меня!

Толя переводит превосходно. Надо, необходимо помочь ему — сделать, чтобы эта работа стала в его жизни главной. Он будет великолепным переводчиком. Все, что он сейчас делает, — выше всех похвал. Победно преодолевает трудности, казалось бы непреодолимые…

Толя больше всего на свете любит литературу, больше себя, больше всего. О многих ли из литераторов именитых можно это сказать?

11

Михаил Хаймович Ландман и Анатолий Александрович Якобсон в то время — участники переводческого семинара, который вели в начале шестидесятых годов В. К. Звягинцева, М. С. Петровых, Д. С. Самойлов. (Примеч. сост.)

…Дымка, вероятно, думает: несмотря на то, что они меня так тиранили, я, кажется, поправляюсь.

У Книпович И Павлович Вышла склока Из-за Блока.

НЕУМЕНИЕ ПИСАТЬ ПИСЬМА

Миролюбивый свет настольной лампы И тишина. Вот тут бы и начать На письма наконец-то отвечать. И —

не могу. Ах, адресаты, вам бы Понять меня, простить и промолчать. А, впрочем, вы и так уже молчите, Но вы, конечно, на меня в обиде. Вы правы и неправы. Никогда Я отвечать на письма не умела. Перед листком белевшим каменела. В том и позор мой, и моя беда. А если я кому и отвечала, То получалось «на коле мочало»; Я, как булыжины, едва-едва Из строчки в строчку волокла слова. Кому от писем этаких отрада? Их, разумеется, и ждать не надо, Мертвеет в письмах мой сердечный жар, Коль не дан мне эпистолярный дар. Август, 67

Был ли на свете русский человек, любящий свой язык, речь свою — которого не притягивало бы, как магнитом, «Слово о полку»?

Попытки стихотворного перевода — безумны, нелепы: утрачивалась божественная — поющая, рыдающая мелодия подлинника.

Но то, что к «Слову» тянуло — как это не понять!

Но не переводить его надо, а знать, как знает Катя или Володя Державин [12] . А я наизусть не знаю, но когда читаю — душа заходится.

Стоит на столе огромная белая роза, Прекрасная роза. Таинственно дышит и думает белая роза, Прекрасная роза. Чтоб воду сменить, подняла я хрустальную вазу, И сразу Ты рухнула на пол, осыпалась белая роза. А ведь ни один лепесток Не поблек. Как будто по знаку, намеку, приказу Ты рухнула сразу. Как же это случиться могло? Я не знаю, не знаю. Лежит на полу красота неземная… . . . Ведь ты же была Так свежа, так светла. Ни один лепесток не поблек. Такая таилась в них сила, и свежесть, и нега, И вот на полу ты лежишь, словно горсточка снега, И на сердце горе легло.

12

Катя — Е. С. Петровых, сестра М. С. Петровых; В. В. Державин — поэт, переводчик. (Примеч. сост.).

Неужели начать с самого начала, как я хожу и дую в дудку — не в дудку, а в длинную катушку — прядильной фабрики, где работает отец мой — инженер-технолог? Это в Лелиной комнате — два окна в сад, между ними туалетный столик, покрытый до полу свисающей кисеей или чем-то дешевеньким кружевным, а на столике зеркало, которое живо и поныне. Оно висело… у нас в прихожей (в Москве на Хорошевке), а теперь оно у Кати в Чертанове. Два окна — в сад, так же как и в папиной-маминой комнате рядом, и дальше — в столовой. В саду — деревья — березы, два больших кедра, и много кустарников — жасмин, шиповник. От деревьев в этих комнатах всегда темновато и прохладно. А окошко нашей детской выходит во двор на юг и комнаты веселее, светлее, и обои — «детские» — карлики, гномы (или дети?).

Я хожу и дую в эту воображаемую дудку, чувство победное — звук получается. Мне три года. Или 2 с половиной. Зима или лето? Не помню.

Но, кажется, зима. Это самое раннее? Или другое?..

(Первое воспоминание — гораздо раньше. Видимо, мне года 1 ¹/ ₂– я говорю еще плохо: «Опади, кадак-та!» («Господи, карандаш-то!» — о карандашике, валявшемся в зале на полу) — это до 2-х лет. В три года я говорила уже хорошо, и в 2, наверное, тоже).

…Детская — и я в кроватке, и рядом усатый доктор. Я больна, но видимо, поправляюсь. Я знаю, что мне 3 года. Но, кажется, дудка была раньше.

«Чувство мамы» — вероятно самое первое. Но «чувство Кати» тоже незапамятно давно.

«Дудка» была вечером, и, помню, я поглядывала на всех победно. А кто были «все»? Кажется, Леля и еще кто-то.

Опять почему-то в Лелиной комнате. Сижу за столом; рядом гувернантка. (Фрейлен Магда?) Передо мной немецкий букварь с картинками: мяч, дом, окно. Я говорю немецкие слова, но читаю ли? Кажется, буквы уже знаю. Тогда же по-русски читать уже могла. Как научилась — не помню. Брала, по ребячеству, любую книгу. Видимо, просто нравилось, что я могу прочесть.