Стихи

Бялик Хаим Нахман

1905

Приюти меня под крылышком…

Приюти меня под крылышком, Будь мне мамой и сестрой, На груди твоей разбитые Сны-мечты мои укрой. Наклонись тихонько в сумерки, Буду жаловаться я: Говорят, есть в мире молодость — Где же молодость моя? И еще поверю шопотом: И во мне горела кровь; Говорят, любовь нам велена — Где и что она, любовь? Звезды лгали; сон пригрезился — И не стало и его; Ничего мне не осталося, Ничего. Приюти меня поп крылышком, Будь мне мамой и сестрой, На груди твоей разбитые Сны-мечты мои укрой…

1905

Из народных песен

I.

Между

Тигром и Евфратом, На пригорке, на горбатом, В листьях пальмы, вся блистая, Княжит пава золотая. Я взмолилась златокрылой: «Ты сыщи мне, где мой милый! Подхвати его на месте И, связав, умчи к невесте. А не свяжешь, или нечем, — Кликни зовом человечьим И скажи… А что — не знаю… Ты скажи, что я сгораю. Скажешь: сад расцвел богато, И зарделся плод граната — Но замки-ворота целы, И не сорван плод созрелый. Скажешь: ночью я часами Плачу горькими слезами И мечусь, полунагая, Покрывала обжигая. А нейдет — тогда шепни ты: Сундуки мои набиты — Шелк, сорочки, одеяла — Я сама их вышивала… И перина пуховая, Что сготовила родная За бессонные за ночки К ложу брачному для дочки… И, запрятана глубоко, Ждет фата поры до срока, — Все по счету, я готова, — Что ж не видно дорогого?» Шорох-шелест меж листами — Молвит пава ей устами: «Полечу во мраке ночи И раскрою другу очи. В грезе образ твой навею, В сердце зов запечатлею: Он проснется, хвать метелку И верхом — в твою светелку. „Я примчался издалека, Радость жизни, светоч ока, И хочу не шелк прозрачный, Но любовь в подарок брачный. Что мне в роскоши наряда! Мне приданого не надо: Твои косы — шелк прекрасный, Твоя грудь — как пух атласный. И за мной казна большая: Чуб — и удаль молодая. Выходи ж навстречу друга, Нареченная супруга…“» Вот и ночь. Туман пронзая, Взмыла пава золотая, Взмыла к небу и пропала — И обета не сдержала. И с утра до темной ночи Подымаю к тучкам очи: Тучки, белые туманы, Где же милый мой желанный?..

II.

Над колодцем, что в саду, У ведра я тихо жду: По субботам о н стучится У меня воды напиться, Жарко. Все в глубоком сне: Листья, мухи на плетне, Мать, отец… Не спим мы двое: Я да сердце молодое. Да не спит еще ведро, И роняет серебро Кап-кап-кап на дно колодца… Милый близко… сердце бьется… Чу — в саду шуршат кусты — Это пташка — или ты? Это милый! Скоро, скоро! Я одна, нигде ни взора… Сядем рядом, руку дай И загадку отгадай: Отчего так жадно рвется Мой кувшин к воде колодца? И зачем мое ведро Плачет, сея серебро, Без утехи, без ответа От рассвета до рассвета? И зачем так больно мне Где-то в сердце, в глубине? Правда ль — мама говорила — Что тебе я опостыла? — Отвечает мой жених: — Сплетни недругов моих! Через год мы, той весною, Будем мужем и женою! Будет чудная весна, Небо в золоте без дна, И деревья все с приветом Нас осыплют сладким цветом. Братья, сестры, вся семья, Свахи, дружки и друзья, Тьма гостей за скрипачами Поведут нас со свечами. На ковер тебя взведу — Пред колодцем, здесь в саду; Ты подашь мне дар богатый — Белый пальчик розоватый. И промолвлю громко я: «Посвящаю — ты моя» — А враги придут к нам в гости И полопают со злости…

1906–1908

Вечер

Снова солнце взошло, вновь поникло за лес, День прошел, и не видел я света; День да ночь, сутки прочь — и ни знака с небес, Ни привета. И на западе снова клубятся пары, Громоздятся чудовища-тучи — Что там? зиждет миры или рушит миры Некто дивно-Могучий? Нет, не зиждутся там и не рушатся там Ни миры, ни дворцы, ни престолы: То свой пепел струит по земным наготам Серый вечер бесполый. И шепчу я: в заботах о вашем

гроше Своего не сберег я червонца… — И встает Асмодей и хохочет в луче Уходящего солнца.

1907

Быстро кончен их траур: отряхнулись и встали...

I.

Быстро кончен их траур: отряхнулись и встали, Я сажуся на землю. Голова моя в пепле, на ногах нет сандалий, Молча жду я и внемлю. Не могу я молиться у безмолвного храма, Здесь мольбы мои стынут: Еще храм их не рухнул, еще высится прямо, Но он Богом покинут. В сердце траур тяжелый, в сердце черная дума, Те проходят, не чуя; И сижу, без сандалий, одиноко, угрюмо, Жду конца и молчу я.

II.

И когда я погибну в вашем брошенном храме, Захлебнусь в моей злобе — Пусть умру средь молчанья: не пятнайте слезами Мою память во гробе. Семь пожаров Геенны, что прошел я при жизни, Пусть найду и в могиле, Лишь бы худшей из пыток — вашим плачем на тризне Вы меня не казнили. Дайте гнить без помехи, глядя мыслью бессонной, Как гниете вы сами, И обглоданной пастью хохотать о бездонной Вашей муке и сраме…

1908

… И будет, когда продлятся дни, от века те же...

… И будет, Когда продлятся дни, от века те же, Все на одно лицо, вчера как завтра, Дни, просто дни без имени и цвета, С немногими отрадами, но многой Заботою; тогда охватит Скука И человека, и зверей. И выйдет В час сумерек на взморье погулять Усталый человек — увидит море, И море не ушло; и он зевнет. И выйдет к Иордану, и увидит — Река течет, и вспять не обратилась; И он зевнет. И в высь подымет взоры На семь Плеяд и пояс Ориона: Они все там же, там же… и зевнет. И человек, и зверь иссохнут оба В гнетущей Скуке, тяжко и несносно Им станет бремя жизни их, и Скука Ощиплет их до плеши, обрывая И кудри человека, и седые Усы кота. Тогда взойдет Тоска. Взойдет сама собой, как всходит плесень В гнилом дупле. Наполнит дыры, щели, Все, все, подобно нечисти в лохмотьях. И человек вернется на закате К себе в шатер на ужин, и присядет, И обмакнет обглоданную сельдь И корку хлеба в уксус, и охватит Его Тоска. И снимет свой чулок, Пролипший потом, на ночь — и охватит Его Тоска. И отхлебнет от мутной И тепловатой жижи — и охватит Его Тоска. И человек и зверь Уснут в своей Тоске, и будет, сонный, Стонать и ныть, тоскуя, человек, И будет выть, царапая по крыше, Блудливый кот. Тогда настанет Голод. Великий, дивный Голод — мир о нем Еще не слышал: Голод не о хлебе И зрелищах, но Голод — о Мессии! И поутру, едва сверкнуло солнце, Во мгле шатра с постели человек Подымется, замученный тревогой, Пресыщенный тоскою сновидений, С пустой душой; еще его ресницы Опутаны недоброй паутиной Недобрых снов, еще разбито тело От страхов этой ночи, и в мозгу Сверлит еще и вой кота, и скрежет Его когтей; и бросится к окну, Чтоб протереть стекло, или к порогу — И, заслоня ладонью воспаленный, Алкающий спасенья, мутный взор, Уставится на тесную тропинку, Что за плетнем, или на кучу сору Перед лачугой нищенской, — и будет Искать, искать Мессию! — И проснется, Полунага под сползшим одеялом, Растрепана, с одряблым, вялым телом И вялою душой, его жена; И, не давая жадному дитяти Иссохшего сосца, насторожится, Внимая вдаль: не близится ль Мессия? Не слышно ли храпение вдали Его ослицы белой? — И подымет Из колыбели голову ребенок, И выглянет мышонок из норы: Не близится ль Мессия, не бренчат ли Бубенчики ослицы? — И служанка, У очага поленья раздувая, Вдруг высунет испачканное сажей Свое лицо: не близится ль Мессия, Не слышно ли могучего раската Его трубы…

1908

Бежать? О, нет! Привык у стада...

И сказал Амассия Амосу: Провидец, беги!..

(Амоса, VII, 12).

Бежать? О, нет! Привык у стада Я к важной поступи вола: Мой шаг тяжел, и речь без склада И, как секира, тяжела. Мой пыл угас, и в сердце холод, Но не на мне за то позор: Не встретил наковальни молот, И в гниль обрушился топор… Что ж, покорюсь Судьбе решенной, Свяжу мой скарб, стяну кушак И прочь пойду, цены поденной Не заработавший батрак. И будут рощи мне подруги, И будут долы мой приют, А вас — а вас лихие вьюги, Как сгнивший мусор, разметут…