Стихи

Куняев Станислав Юрьевич

1968

СЛОВО

Я так и не вспомнил, что было на месте больших корпусов. Как много душа позабыла событий, людей, голосов! Но вдруг на углу переулка с названьем, звучащим мертво, из памяти вырвалось гулко старинное имя его… Старайтесь в угоду минуте, спешите за временем вслед, весь город переименуйте, — слова выплывают на свет. Слова, зароненные с детства, которые юная мать успела, как призрак наследства, нечаянно мне передать. Живое вершится живыми. Клубится строительный дым. Все верно. И все-таки имя живет по законам своим. Пускай, угрожая забвеньем, свистит над кварталами снег, но все, что утрачено зреньем, останется в слове навек.

1968

ДВА

БОГАТЫРЯ

Как ты попросту сгинул, богатырь Святогор, Как великую силу растратил — ты врага не разбил, не освоил простор и нe вывернул камень-Алатырь. Ты по воле своей сам улегся в гробу, ты, смеясь, суеверья отринул, понадеясь на мощь, на авось, на судьбу, глянул в небо — и крышку надвинул. Друг подумал: потеха! Но крышки края вмиг срослись с гробовыми краями. — Что ты медлишь? Сымай! — и вцепился Илья, тащит крышку — аж кровь под ногтями! — Что ты тянешь? Руби! — друг ударил сплеча — вырос обруч из кованой стали… Слышен голос из гроба: — Спасайся, Илья, и молчи, чтобы люди не знали, как я сгинул… Не то легковерная Русь примет весть о бесславной кончине как знаменье… Вдохни мою силу, и пусть мать навеки забудет о сыне!

1969

" Непонятно, как можно покинуть "

Непонятно, как можно покинуть эту землю и эту страну, душу вывернуть, память отринуть и любовь позабыть, и войну. Нет, не то чтобы я образцовый гражданин или там патриот — просто призрачный сад на Садовой, бор сосновый да сумрак лиловый, тёмный берег да шрам пустяковый — это всё лишь со мною уйдёт. Всё, что было отмечено сердцем, ни за что не подвластно уму. Кто-то скажет: «А Курбский? А Герцен? — всё едино я вас не пойму. Я люблю эту кровную участь, от которой сжимается грудь. Даже здесь бессловесностью мучусь, а не то чтобы там где-нибудь. Синий холод осеннего неба столько раз растворялся в крови — не оставил в ней места для гнева — лишь для горечи и для любви.

1969

" Мне было жаль, что не поймет меня "

Мне было жаль, что не поймет меня тот, кто ни разу с жизнью не прощался, кто с нищею душой не возвращался в родимый дом на грани мглы и дня. Когда ночные тени за спиной, когда в глазах и под глазами тени и словно катафалка появленье из-за угла машины поливной. Когда на белом свете ни души, все спят вповалку — даже постовые… Как звонко разносили мостовые мои шаги в светлеющей тиши! Я шел и знал, что на моих губах осела соль мгновений быстротечных, иллюзии, развеянные в прах, горячий пепел заповедей вечных. Над головой светлели небеса, а в голове едва дымилась груда каких-то слов… Но птичьи голоса вдруг раздались, неясные покуда. Дохнуло ветром. Сладкий аромат привянувшего липового цвета ударил в ноздри. Середина лета. Так вот в чем дело: скоро листопад! Ах, эта жизнь! Печалюсь и люблю, что красота сроднилась с безобразьем, я заболел твоим разнообразьем, а ты меня толкаешь в колею! Как пахнут липы, влажные внутри, как все смешалось: тонкий запах тлена, и свежесть листьев, и дыханье ветра, и розовое золото зари.

1969

" Как в далекие годы, опять "

Как в далекие годы, опять ты погрузишься в гомон грачиный и в беспамятстве будешь стоять, окруженный весенней лощиной. Как отчетливы трели синиц, как сияет пушистая верба! Падай наземь хоть навзничь, хоть ниц, хочешь — в землю гляди, хочешь — в небо… Звякнул колокол. Значит, пора поклониться лесам и болотам, значит, вновь повернула тропа к человеческим вечным заботам. Но в росе остывающий след остается, и этого ради хорошо появиться на свет и, прощаясь, жалеть об утрате.

1969

" Поскользнулось копыто коня, "

Поскользнулось копыто коня, мускулистое конское тело напряглось, и подкова, звеня, по обрыву в стремнину слетела. Усмиряя невольную дрожь, я подумал: любимец удачи! Ты как можешь, как хочешь живешь хорошо, что не хочешь иначе. Что привык лошадям доверять, что проверил

седло и подпругу… Чтобы душу свою не терять — будь влюбленным в судьбу и разлуку. Хоть немного, но выпало дней, заклейменных печатью свободы! Я когда-нибудь вспомню о ней, вспомню эти бродячие годы. Затоскую о воле своей, о стремнинах, где пляшут форели, где подковы моих лошадей в синих реках давно заржавели…

1969

" Законы охотничьей жажды "

Законы охотничьей жажды жестоки, а значит, не жаль, что в алые нежные жабры вонзилась колючая сталь. У птицы в сиянии зноя, у рыбы в сверканье ручья — у каждого вольная воля, у каждого доля своя. Умоюсь водой ледниковой, воды родниковой напьюсь, в хмелю от свободы суровой в зеленые травы свалюсь. Под рокот реки засыпая, увижу опять наяву, как блещет форель золотая, как бьется, кровавя траву.

1969

" Я научился засыпать в седле, "

Я научился засыпать в седле, рассчитывать опасное движенье, не торопясь угадывать во мгле ведущее к ночлегу направленье. Я вовремя почувствую беду, страх одолею и отпряну в страхе, а если где-то кожу обдеру, все заживает, словно на собаке. Я рад, что тело на краю земли все испытанья выдержало с честью. Окрепли ноги, руки обросли какой-то золотистой шерстью. Как изменилось тело! Но душа не может быть иной, хоть лезь из кожи. Она во власти суеверной дрожи в ночной простор глядит, едва дыша. Не замечая быстротечных дней, она живет иными временами, и будущее властвует над ней, и прошлое преследует тенями. Нет-нет услышу: с милыми людьми (на что ей эти реки, эти горы!) она ведет немые разговоры, глядит в слезах в родимые просторы, в другие ночи и другие дни.

1969

" Голубь ворочается в гнезде "

Голубь ворочается в гнезде, горная речка скулит по&собачьи. Где бы ты ни был, мой друг, тебе я в этот вечер желаю удачи. Шум водопада стоит в ушах, переполняет меня постепенно. Малые дети на ишаках едут домой с охапками сена. Вспыхнула искоркою звезда, горестно закричали птахи: малый птенец упал из гнезда, смотрит на человека в страхе. Без толку, глупый, чего пищать? Если уж вылупился — что делать? Мир не удастся перекричать, жизнь не получится переделать. Что&то случилось: с недавних пор я полюбил бессловесных тварей… На горизонте вершины гор медленно тают в розовой хмари. Там золотится Афганистан, тянется в Индию черная складка мимо зеленой горы Чильдухтар к снежным россыпям Туполанга. Множество самых прекрасных чувств время смело, словно листьев груду, только шиповника алый куст, странное дело, не позабуду. Как он зацвел на исходе дня цветом пламенным и воздушным и растерял лепестки огня в мире нежном и равнодушном. А в камыше цикады звенят, возле арыка шакалы воют. Чувствую: время придет — и меня воздух родины успокоит. Что-то я недоволен собой, мысли заняты посторонним. Все осторожничаю с судьбой, словно я заболел здоровьем. Чтоб не сломаться в заботах дней, не вспоминается нам о смерти. Несколько милых душе людей — вот что нас держит на белом свете. Пламя свечи. Шорох травы. Южное небо. Ветер. Прохлада. Тихо сливается шум в крови с шумом горного водопада.

1968

" Если час удавалось урвать — "

Если час удавалось урвать — все заботы свои, все печали забывала усталая мать за игрой на разбитом рояле. Вырывался из комнаты Григ, серебром заполняя округу, а под окнами слезы и крик — пьяный Витя калечит подругу. Уходила в туманы война, кое&как оживала Россия, а подростка сводила с ума то одна, то другая стихия. Черно-белые клавиши, Лист, девятнадцатый век, тарантелла… А на улице гомон и свист: мол, пора собираться на дело! Музыкальный и уличный шум, жизнь и слово… Веселая жалость, что сложилась судьба наобум, что высокое с низким смешалось. С той поры и пошла колея, завязались в душе два начала, две струи… И всеядность моя то губила меня, то спасала…