Стихи

Куняев Станислав Юрьевич

1963

" Не то, чтобы жизнь надоела, "

Не то, чтобы жизнь надоела, не то, чтоб устал от нее, но жалко весёлое тело счастливое тело свое, которое плакало, пело, дышало, как в поле трава, и делало все, что хотело и не понимало слова. Любило до стона, до всхлипа, до тяжести в сильной руке плескаться, как белая рыба, в холодной сибирской реке. Любило простор и движенье, да что там — не вспомнишь всего! И смех, и озноб, и лишенье — все было во власти его, усталость и сладкая жажда, и ветер, и снег, и зима… А душу нисколько не жалко — во всем виновата сама!

1963

" Все забыть и опять повстречаться, "

Всё

забыть и опять повстречаться, от беды и обиды спасти, и опомниться, и обвенчаться, клятву старую произнести. Чтоб священник, добряк и пропойца, говорил про любовь и совет. Обручальные тонкие кольца мы подарим друг другу навек. Ты стояла бы в свадебном платье, и звучала негромкая речь: — И в болезни, и в горе, и в счастье я тебя обещаю беречь! И опять мы с тобой молодые. А вокруг с синевою у глаз с потемневших окладов святые удивляются, глядя на нас.

1963

" Церковь около обкома "

Церковь около обкома приютилась незаконно, словно каменный скелет, кладка выложена крепко ладною рукою предка, простоит немало лет. Переделали под клуб — ничего не получилось, то ли там не веселилось, то ли был завклубом глуп. Перестроили под склад — кто-то вдруг проворовался, на процессе объяснялся: дети… трудности… оклад… Выход вроде бы нашли — сделали спортзал, но было в зале холодно и сыро — результаты не росли. Плюнули. И с этих пор камни выстроились в позу: атеистам не на пользу, верующим не в укор. Только древняя старуха, глядя на гробницу духа, шепчет чьи-то имена, помнит, как сияло злато, как с причастья шла когда-то красной девицей она.

1964

" Робкий мальчик с пушком на щеках "

Робкий мальчик с пушком на щеках декламировал стихотворенья, жадно слушал мои наставленья о прекрасных и чистых словах. Что-то я говорю всё не то. Огорошить бы правдой младенца, не жалея открытого сердца, чтобы знал, что почём и за что. Пусть молчит и краснеет в ответ, пусть грустит и взрослеет до срока. Но в глазах у младенца глубоко затаились надежда и свет. Всё равно ничего не поймёт, не оценит жестоких пророчеств, всё, что я предскажу наперёд, — может быть, про запас заберёт и пойдёт и стихи забормочет. Снова ждёт меня замкнутый круг, где друзья собрались, словно волки. Я присяду, спрошу себе водки, улыбнусь и задумаюсь вдруг.

1964

" Запевали всегда во хмелю, "

Запевали всегда во хмелю, потому что не пелось иначе, забывали свои неудачи, попадали в свою колею. Я любил под окном постоять да послушать, как ропщет рябина, как горит-догорает лучина, а потом начинал подпевать. Песня ширилась из&под земли, пробивалась на свет из подвала, там, где солнца всю жизнь не хватало, где мои одногодки росли. На Печору и на целину уезжали, со мною прощались, пропадали и вновь возвращались, прилетали к гнезду своему. Всех звончее из них запевал некто Витя, приверженный к зелью, — все о том, что покинул бы землю, все о том, как бы в «небо злiтав…».

1964

" …И глядя на сырой щебень, "

…И глядя на сырой щебень, на развороченные гнезда, на размозженную сирень, я думал: никогда не поздно понять простую правду слов, что если в золотом укладе раздался мощный хруст основ, то это будущего ради. Ин ’ аче ’ иначе зачем все эти роковые сдвиги, крушенья взглядов и систем, о чем рассказывали книги? Но если повторится день среди грядущего столетья и на землю стряхнет

сирень пятиконечные соцветья и все поймут, куда зашло смятенье в человечьем рое, что срок настал: добро и зло объединились в перегное, — то наша боль и наши сны забудутся, как наши лица, и в мире выше нет цены, чем время сможет откупиться.

1964

ОЧЕНЬ ДАВНЕЕ ВОСПОМИНАНИЕ

— Собирайтесь, да поскорей! — у крыльца застоялись кони, ни в колхозе и ни в райкоме не видал я таких коней. Это кони НКВД — не достанешь рукой до холки. Путь накатан, и сани ходки — хоть скачи до Улан-Удэ. Как страдал я о тех конях! Кубарём открываю двери, а они храпят, словно звери, в гривах, в изморози, в ремнях. Мать выходит на белый снег… Мать, возьми меня прокатиться! Двери хлопают, снег валится, мне запомнится этот бег. Что за кони! В голодный год вскормлены яровой пшеницей, впереди лейтенант возницей хочет крикнуть: пади, народ! Но молчанье стоит в селе, в тёмных избах дети да бабы, под санями звенят ухабы, тонут избы в кромешной мгле. Лезу в сено — как будто в стог. Рядом подполковник Шафиров, следопыт, гроза дезертиров, местный царь или даже Бог. Рвутся серые жеребцы, улыбается подполковник, разрывается колокольчик, разливаясь во все концы. В чёрных избах нет ни огня, потому что нет керосина. Справа-слева молчит Россия, лихорадит радость меня. Где же было всё это, где? Воет вьюга в тылу глубоком. Плачут вдовы в селе убогом… Мчатся кони НКВД! Погрохатывает война за далёкими за лесами, по дороге несутся сани, мутно небо, и ночь мутна!

1964

РУССКИЙ РОМАНС

Как жарко трепещут дрова, как воет метель за стеною, и кругом идет голова, и этому — песня виною… Пустые заботы забудь, оставь, ради Бога, посуду и выдохни в полную грудь слова, равноценные чуду… А я так стараюсь, тянусь, сбиваюсь и снова фальшивлю, но что б ни случилось — клянусь поэзией, честью и жизнью, что я не забуду вовек, как вьюга в трубе завывала, как рушился на землю снег, как ты не спеша запевала. Земля забывала о нас, прислушавшись к снежному вою, и русский старинный романс кружил над твоей головою. А утром проснешься — бело. Гуляет мороз по квартире… О, сколько вокруг намело! Как чисто, как холодно в мире…

1964

" Соседа история не обошла. "

Соседа история не обошла. Он ею наславу испытан. Сперва вознесла, а потом обожгла. Воспитан и перевоспитан. Он делал карьеру, преследовал зло. Он падал, страдал, оступался. Он сам удивляется: как повезло! Случайно в живых оказался. Порой в разговоре я искренне рад довериться ранним сединам… Да только нет&нет — в нем покажется раб, который не стал господином.

1963

" Слева Псков, справа станция Дно, "

Слева Псков, справа станция Дно, где-то в сторону Старая Русса, — потому-то и сладко, и грустно поглядеть на прощанье в окно. В тех краях продолжается путь, где когда-то, беспечно болтая, колокольчик, легенда Валдая, волновал истомленную грудь. Опускается красный закат на дома, на подъемные краны, и летят вдоль дороги туманы, и бегут облака наугад. Здравствуй, русско-советский пейзаж, то одна, то другая примета. Колокольчик… Приятная блажь… Здравствуй, родина… Многая лета! В годы мира и в годы войны ты всегда остаешься собою, и, как дети, надеемся мы, что играем твоею судьбою.