Стихотворения

Науменко Виталий Владиславович

«Держись подальше от меня…»

Держись подальше от меня — На расстоянии огня, Того, что в руки не дается, А так, в печурке тесной бьется. Он жрет поленья и смолу. Он точно прикипел к стволу, Ты думал — елки? Револьвера. Иная стать. Другая мера. Взводи же спусковой курок, Из дула извлекай урок, Что ни скажи — одна брехня. Да ты не слушаешь меня!

«Приладить лоскуток на пяльцы…»

Приладить лоскуток на пяльцы. Иголку к нитке приковать. Глядеть сквозь слезы иль сквозь пальцы На неприступную кровать. Бывало,

девки вышивали, И пели, и лучину жгли. Слезу скупую вышибали И щедрую, когда могли. Не все ль равно, каким сюжетом Судьбы открылось полотно, Ведь ухо режущим куплетом Или другим каким предметом Оно, увы, повреждено.

«Время летит вперед…»

Ф. Ч.

Время летит вперед. Путается и врет. Всякое обещает, Если его припрет. В камерной тишине Тенькает на стене, Циферками помечает, Сколько осталось мне. Будет тебе юлить, Воду на мельницу лить, Мутная это водичка, Кто ж ее станет пить. Лучшее ждет впереди. Стрелочку переведи. Переступи порожек. Поле — перекати.

«Он приходил навеселе…»

Он приходил навеселе, Седьмой водой на киселе Покачиваясь, Христа ради. Открытый взгляд — а не войдешь. Да он, видать, и так хорош, При полном, так сказать, параде. При свете звезд оно видней, Что на миру всего красней — На добром молодце рубаха Иль эта странная на вид, Что под деревьями сидит, С косою узкою деваха. При свете том о том молчок. В темницу заточен зрачок, Чтоб невзначай не расколоться. Проснулся филин — дева спит, Тьма-тьмущая в глазах стоит На самой глубине колодца.

«То не черная птица влетела…»

То не черная птица влетела В обагренное солнцем окно. Лето красное, мне не смешно, Я тебя откровенно пропела. Надо мною склонилась крапива, Ей вослед изогнулся репей: Нашу чашу до капли испей, Каплей в море останься красиво… Я останусь, хоть гиблое дело, Хоть вердикт откровенно суров, Хоть из басни не выбросить слов, Хоть из башни не вышвырнуть тело.

«Выброшу Вас из головы…»

Выброшу Вас из головы Прямо в траву. Чтоб из травы видели Вы, Что я живу. Что я храню даже с лихвой Ваш пьедестал, Чтоб Вас однажды кузнечик лихой Не обскакал. Да не коснется Вас впопыхах Злая ступня. Чтобы всегда в Ваших руках Видеть меня.

«Что это я, о чем…»

Я. Петренко

Что это я, о чем? Прошлого не вернуть. Не заманить калачом, Булавками не пристегнуть. Что это ты вообще Делишь здесь пополам? Не из папье-маше Этот халам-балам. Тот, кто был с детства глуп, В голову не берет, Как это хула-хуп Делает оборот. Замкнут порочный круг, Спрятан надежно ключ, Здравствуй, мой старый друг, Выходи из-за туч.

Быков Дмитрий. Новые баллады

ТРЕТЬЯ

Si tu,

si tu,

si tu’t imagines…

Queneau

Люблю, люблю, люблю эту пору, когда и весна впереди еще вся, и бурную воду, и первую флору, как будто потягивающуюся. Зеленая дымка, летучая прядка, эгейские лужи, истома

полей… Одна беда, что все это кратко, но дальше не хуже, а только милей. Сирень, свирель, сосна каравелья, засилье веселья, трезвон комарья, и прелесть бесцелья, и сладость безделья, и хмель без похмелья, и ты без белья! А позднее лето, а колкие травы, а нервного неба лазурная резь, настой исключительно сладкой отравы, блаженный, пока он не кончится весь. А там, а там — чудесная осень, хоть мы и не просим, не спросим о том, своим безволосьем, своим бесколосьем она создает утешительный фон: в сравнении с этим свистящим простором, растянутым мором, сводящим с ума, любой перед собственным мысленным взором глядит командором. А там и зима. А что? Люблю, люблю эту зиму, глухую низину, ледовую дзынь, заката стаккато, рассвета резину, и запах бензина, и путь в магазин, сугробов картузы, сосулек диезы, коньки-ледорезы, завьюженный тракт, и сладость работы, и роскошь аскезы — тут нет катахрезы, все именно так. А там, а там — и старость, по ходу счастливую коду сулящий покой, когда уже любишь любую погоду — ведь может назавтра не быть никакой. Когда в ожиданье последней разлуки — ни злобы, ни скуки. Почтенье к летам, и взрослые дети, и юные внуки, и сладкие глюки, а дальше, а там — небесные краски, нездешние дали, любви цинандали, мечты эскимо, где все, что мы ждали, чего недодали, о чем не гадали, нам дастся само. А нет — так нет, и даже не надо. Не хочет парада усталый боец. Какая услада, какая отрада, какая награда уснуть наконец, допить свою долю из праздничной чаши, раскрасить покраше последние дни — и больше не помнить всей этой параши, всей этой какаши, всей этой херни.

АЛЕКСАНДРИЙСКАЯ ПЕСНЯ

Из цикла «Песни славянских западников»

Был бы я царь-император, В прошлом великий полководец, Впоследствии тиран-вседушитель, — Ужасна была бы моя старость. Придворные в глаза мне смеются, Провинции ропщут и бунтуют, Не слушается собственное тело, Умру — и все пойдет прахом. Был бы я репортер газетный, В прошлом — летописец полководца, В будущем — противник тирана, Ужасна была бы моя старость. Ворох желтых бессмысленных обрывков, А то, что грядет взамен тирану, Бессильно, зато непобедимо, Как всякое смертное гниенье. А мне, ни царю, ни репортеру, Будет, ты думаешь, прекрасно? Никому не будет прекрасно, А мне еще хуже, чем обоим. Мучительно мне будет оставить Прекрасные и бедные вещи, Которых не чувствуют тираны, Которых не видят репортеры. Всякие пеночки-собачки, Всякие лютики-цветочки, Последние жалкие подачки, Осенние скучные отсрочки. Прошел по безжалостному миру, Следа ни на чем не оставляя, И не был вдобавок ни тираном, Ни даже ветераном газетным.

* * *

В левом углу двора шелудивый пес, плотоядно скалясь, рвет поводок, как выжившая Муму. В правом углу с дрожащей улыбкой старец «не ругайся, брат, не ругайся» шепчет ему.

День-то еще какой — синева и золото, все прощайте, жгут листья, слезу вышибает любой пустяк, все как бы молит с дрожащей улыбкою о пощаде, а впрочем, если нельзя, то пускай уж так.

Старость, угрюма будь, непреклонна будь, нелюдима, брызгай слюной, прикидывайся тупой, грози клюкой молодым, проходящим мимо, глумись надо мной, чтоб не плакать мне над тобой.