Сто дней, сто ночей
Шрифт:
— Дядя Никита, смотри, — говорю я.
У моих ног, выгнув спину, мурлычет кот. Пушистый хвост его бьет по полам шинели, валенкам.
— Гляди ж ты, кот, даже словно бы не одичавший, — удивляется Семушкин.
— Кис-кис!
Кот смотрит на меня зелеными огоньками глаз и мурлычет.
— Ишь ты, бестия, понимает, что свои.
— Как его не слопали фрицы?
— Он сам их лопал, а теперь почуял русский дух и вышел нас встречать, — ласково говорит мой друг, поглаживая выгнутый горбик кота.
Взятие П-образного дома
К нам в гости впервые приходят наши соседи с «Красного Октября». После рукопожатий и поздравлений наш Федосов решает закатить вечеринку. Для этой цели приводим в порядок бывшую «штаб-квартиру», расставляем столы, ящики, старую трухлявую мебель. Все это делается по-военному быстро.
И вот запылали на колченогих столах три сорокапятимиллиметровые «катюши», тускло освещая консервные банки, котелки, фляжки. В последнюю минуту приходит замполит в сопровождении фельдшера и повара Кости.
— Здравия желаю, победители! — приветствует он.
— Здражелаем, товарищ капитан! — вразнобой отвечаем мы.
С офицерами он здоровается за руку.
— Прошу, товарищи, занять места! — приглашает Федосов.
С шумом раздвигаются стулья, ящики, скамейки. Я сажусь в конце стола между Смураго и Семушкиным.
Костя с термосом в руках обходит стол, разливая по порожним банкам и кружкам водку.
— Эге, твоя баночка триста граммов вместит, — добродушно ворчит он.
— Константин Ермолаевич, плесни еще чуток, — просит дядя Никита.
Повар заглядывает в термос и доплескивает. Замполит что-то говорит на ухо командиру роты. Федосов кивает головой и, остановив глаза на мне, подзывает к себе.
— Слушай, Быков…
— Слушаю, товарищ старший лейтенант.
— Сбегай в правое крыло, проверь посты.
— Слушаюсь!
Мне немного обидно, что именно меня посылают. Вероятно, это заметил Федосов.
— Не обижайся, Дмитрий, — ласково предупреждает он. — Это дело такое, другого не могу послать.
— Я и не обижаюсь, товарищ старший лейтенант.
— Ну и добре, беги. Так спокойнее будет.
— Есть, — отвечаю я и, взяв автомат, ухожу. В дверях меня догоняет Семушкин.
— Куда ты, Митрий?
— Я сейчас, дядя Никита… не беспокойся.
Он что-то ворчит, вроде: «Не могли уж кого-нибудь… ведь ранен человек. Экая оказия».
— Погодь маленько, я с тобой, — говорит Семушкин.
— Нет, нет, дядя Никита, я быстро.
— Ну ладно, — соглашается он и скрывается за подвешенной на дверях плащ-палаткой.
Что, собственно, стоит пройти по коридору или двум коридорам? Но здесь, в этом доме, на каждом шагу приходится преодолевать всевозможные преграды. Я перешагиваю через трупы, обхожу кучи кирпича, натыкаюсь на искромсанные листы кровельного железа, наступаю на трескучую дранку.
— Кто идет? — окликает часовой.
— Волга, — называю
Наконец добираюсь до правого крыла. Как и в тот раз, здесь стоит Бондаренко с четырьмя солдатами.
— Как тут у вас? — спрашиваю младшего лейтенанта.
— Да пока спокойно, А у вас?
— У нас, кажется, не очень спокойно, — отшучиваюсь я.
— Замполит пришел?
— Пришел.
— Скажи Федосову, чтобы не беспокоился. На этот раз фрицы не станут атаковать.
— Через час вас сменят, — обещаю я и ухожу.
Чтобы ненароком не наткнуться на что-нибудь острое, я иду тихо, прощупывая дорогу ногой.
И вдруг в одном из окон замечаю быстро проскользнувшую тень. Что бы это могло быть? Кому понадобилось прятаться? Я останавливаюсь и выжидаю. Легкий шорох раздается в комнате слева. Неужели враг? Что ему нужно здесь? Может быть, это свой?
Я отхожу в дальний угол, прижимаюсь к стене. Мрак настолько плотен, что меня не заметить и в двух шагах.
Вот еще кто-то шаркает ногами и даже насвистывает «Гоп со смыком». Это-то, конечно, свой. Свистун идет со стороны главного входа, направляясь в угловую комнату. Вот он проходит мимо, и в то же время из мрака выскакивает человек, намереваясь, видимо, преградить дорогу солдату.
— Кто тут? — испуганно взвизгивает тот, шарахаясь в сторону.
В руке нападающего сверкнула сталь кинжала. Я даю короткую очередь. Грузно опускается тело между мной и солдатом.
— Кто, кто это?
— Узнал бы кто, если бы тебя пырнули разок-другой.
— Быков?
Я узнаю голос Журавского.
— Он самый.
— А этот откуда взялся?
— Из комнатушки вышел.
Мы нагибаемся над убитым.
— Фриц, — говорит Журавский.
Он с профессиональной ловкостью ощупывает одежду немца.
— Брось, идем. Надо Федосова предупредить, — говорю я.
— Подожди. У него кое-что есть.
— Дались тебе эти трофеи.
— На, бери, — сует он мне наручные часы со светлячками на циферблате.
— Не-е надо.
— Держи! — настаивает Журавский.
Я молча принимаю трофей и нетерпеливо жду, когда он кончит осмотр.
— А ты знаешь, что тебя представили на сержанта? — неожиданно спрашивает он.
— Брось трепаться.
— Ей-богу, вот… — Тут Журавский божится по-блатному. — Сам видел, — выпрямляясь, добавляет он.
— Не жалко? — спрашиваю я, взмахивая часами.
Он скороговоркой выпаливает:
— Что ты? Нет, конечно… Для тебя нет. Ты… — Тут он с минуту мнется, точно подбирает слова. — Знаешь, — начинает он тихо, — давай забудем, что было между нами. Я ведь не со зла к тебе или к Сережке, а так… сам не знаю, почему. Так выходило. — Тут он понижает голос до шепота. — Извини меня… я ведь так, по глупости… да, может, от зависти.
— Ладно. — Я великодушно принимаю примирение. — Идем!
— А ты не будешь больше морду бить? — уже весело спрашивает он.