Сто дней, сто ночей

Баяндин Анатолий Денисович

Он достает носовой платок и сморкается.

— Письмишко надо бы соорудить, — продолжает он. — Ведь не век же одному… Как-то, тово, теплее оно получается, с семьей-то.

— Так в чем же дело?

— Пальцы у меня скрутило, карандаш не могу держать.

Он потирает рукавицу о рукавицу и смотрит мимо моей головы.

Не откладывая дела в долгий ящик, я сажусь на площадку, достаю тетрадку и карандаш, которые с недавних пор у меня завелись, и выжидающе смотрю на своего друга.

— Только, Митрий, ни гугу. Засмеют, коли узнают. Солдаты — народ смешливый.

— Ладно, будь уверен.

— Пиши. —

Он снимает рукавицу и, тыча заскорузлым обкуренным пальцем в бумагу, диктует: — Здравствуйте, многоуважаемая и любезная Пелагея Ильинична! Это пишет Вам знакомый Ваш и бывший сотрудник нашей больницы известный Вам Никита Семушкин, а сейчас — воин нашей Красной Армии, которая час от часу все более громит фашистских захватчиков…

Тут он переводит дыхание и продолжает:

— …Мне, уважаемая Пелагея Ильинична, не было дано судьбой обзавестись семьей. Оно, конечно, я сам виноват в этом деле и теперича сожалею об этом. Ежели доведется погибнуть, то некому будет и слезинку обронить обо мне. Это я не к тому говорю, чтобы вызвать жалость, а так, к слову пришлось. Погибнуть мы не собираемся, а раны на нашем солдатском теле затягиваются скоро.

Когда Вы и другие работники нашей районной больницы провожали меня на фронт, я заметил в Ваших глазах, Пелагея Ильинична, печаль, словно я был для Вас близким человеком. Вы тогда мне сказали: «Берегите себя, Никита Евстигнеевич». Я эти слова не забываю. Еще скажу: друзья у меня хорошие, настоящие русские воины.

И еще я помню Ваши слова, многоуважаемая Пелагея Ильинична, Вами сказанные, когда мы косили сено для наших больничных лошадок под Косолаповкой: «Ты, бы, Никитушка, женился» — и так ласково поглядели на меня. Должон сказать Вам, что с тех, значится, пор только и думаю об этих сказанных Вами словах. И мыслю; не зря Вы их сказали. Но война, которую — будь их неладная — затеяли фашисты, помешала мне пообдумать мою холостяцкую жизнь. Теперь время, конечно, тяжелое, но наше солдатское сердце просит женской ласковости и внимательности, которую Вы, любезная Пелагея Ильинична, могли бы по своей доброй и так же одинокой натуре дать мне. Оно, конечно, война, но не век же ей быть. Ежели Вы ответите на мое письмо, которое по моей просьбе пишет Вам мой наипервейший друг и товарищ Митрий Быков — с реки Камы, — то я останусь премного благодарен Вам и весьма довольный.

Прошу Вас, Пелагеюшка, кланяться от моего имени нашей заведующей и всем сестрам, а еще скажите, что я, Семушкин, не осрамил себя, в грязь лицом не ударил — это могут подтвердить и мои бойцы…

Я от себя в скобках ставлю: «Подтверждаю!»

— …А ежели доведется живым остаться, то и медаль, может, дадут за наши боевые дела.

Желаю Вам, Пелагея Ильинична, много лет здравствовать. Остаюсь жив и здоров Никита Семушкин.

…Я не нашел нужным менять стиль и слог этого письма и написал так, как мне продиктовал мой друг.

Перечитываю вслух от начала до конца, складываю письмо в треугольник и надписываю адрес.

— Ну, вот и все.

— Спасибо, Митрий. Вовек не забуду твое усердие.

На лице дяди Никиты сияет довольная улыбка, точно он уже встретился с многоуважаемой и любезной Пелагеей Ильиничной.

Во

всем городе, как и раньше, пылают костры боев, крупных и мелких. Дивизия Горишного наступает в северо-западном направлении, дивизия Людникова шаг за шагом движется на соединение с дивизией Горишного.

Из наших окопов хорошо видно, как конвоируют пленных немцев через Волгу, как взад и вперед курсируют группы автомашин — подвозят оружие, боеприпасы, продовольствие, вывозят раненых. Враг еще огрызается, и довольно яростно, но все участники уличных боев знают, что дни его сочтены, что вся группировка фельдмаршала Паулюса дышит на ладан.

Гитлер поддерживает дух окруженной армии, посылая транспортные самолеты Ю-52, которые прилетают ночью и сбрасывают довольно вместительные «бомбы» с продовольствием для поддержания солдатской плоти и газетно-журнальную дребедень — для поднятия духа.

Иногда мы спускаемся вниз и подбираем посылочки фюрера. Уплетая шоколад, благодарим немецких летчиков за доставку груза.

Собственно, это мы и наводим их на «цель», пуская ракеты в сторону Волги. Попробуй разбери, где свои. Немецкие газеты и журналы мы иногда рассматриваем — по настроению, но чаще употребляем там, где без бумаги не обойтись. И опять же с благодарностью вспоминаем своих врагов.

— Бесплатная доставка бумаги да еще с патретами самого Гитлера, ха-ха-ха, — ржет Семушкин после очередного посещения какой-нибудь старой воронки.

Сейчас нас трудно узнать. Мы сильно изменились. Даже замкнутый Смураго стал веселее, жизнерадостнее. Только черные виски покрылись снегом седины, да складки возле губ углубились, стали жестче.

Я все же «поговорил» с Журавским. Мы с ним ходили обследовать очередную посылку, сброшенную фашистскими летчиками на лед. Кроме нас, здесь было несколько молодых солдат из новеньких.

Подбирая плитки шоколада, я сказал:

— Жаль Сережку, не дожил до этих деньков.

Журавскому каким-то чудом вовсе не досталось лакомства, и он был зол. На мое замечание он ответил:

— Хорошо сделал, что отправился восвояси.

Потом он вырвал из рук молодого солдата плитку шоколада и отправился было обратно. Я подбежал к нему и предложил вернуть взятое. Он ответил:

— Не твое дело.

Я негромко спросил:

— А знаешь ли ты, что бы сделал Подюков, если бы ты такую штуку сказал обо мне?

И с этими словами влепил ему увесистую оплеуху. Он с расквашенным носом кувыркнулся в снег и выронил плитку.

— Если ты еще вспомнишь имя Сережки… — пригрозил я и, отдав шоколадку солдату, ушел.

После тот солдатик рассказывал, что Журавский долго чертыхался и обещал застрелить меня.

Наши самолеты день и ночь гудят над городом. «Мессеров» и «юнкерсов» почти не видно. По бревенчатому настилу, который проложен через Волгу южнее заводов, прибывают танки и пушки.

Переправился к нам и младший лейтенант Бондаренко. Он посвежел, окреп. Мы очень обрадовались его появлению. Бондаренко угостил нас настоящими папиросами. Теперь у нас опять есть командир взвода. Орден ему переслали в госпиталь. При разговоре я заметил, что у Бондаренко подергивается левый глаз. Значит, кое-что осталось от дома буквой «П».