Сто дней, сто ночей
Шрифт:
К нам подходит Семушкин. Вид у него бравый, немного торжественный.
— Никита Евстигнеевич Семушкин имеет честь быть сегодня именинником!
Он щелкает каблуками и козыряет. Мы поздравляем его, поочередно пожимая широкую и жесткую, как подметка кирзового сапога, ладонь.
— Сколько стукнуло, дядя Никита? — спрашиваю я.
Он немного кобенится, поправляет пилотку и чеканит:
— Сорок первый пошел.
У нас с Сережкой вместе едва-едва получается тридцать пять.
Семушкин достает
— Шпиг! — обрадованно кричим мы с Сережкой.
Младший сержант добродушно ухмыляется и разрезает сало на три куска.
— Сегодня я устраиваю пир, а вот это что ни на есть главное в нашем пиршестве. — Он взвешивает на широкой ладони фляжку. — А теперь, робята, то бишь — товарищи бойцы, как говорят, пожалуйте к столу, — приглашает Семушкин.
Не переставая удивляться, мы садимся вокруг перевернутого вверх дном ящика на кипы бумаги. Именинник разливает содержимое фляжки по кружкам и произносит речь.
— Други мои! — Семушкин обводит нас глазами. — Митрий, Серега… Почитай полгода мы воюем вместе… Это срок порядочный, чтобы, значит, узнать друг дружку. — Короткое молчание с понюхиванием из кружки. — И я узнал вас. Вы неплохие ребята. — Никита проглатывает слюну. — Можно сказать, что все мы стали друзьями, хотя я старше вас намного. Так вот, дорогие други мои, выпьем эти кружки, чтобы, значит, и впредь мы оставались такими же, как были. С нами может всякое статься… Только дружбу мы не должны терять.
— Правильно, дядя Никита! — подхватываем мы с Сережкой.
— Я ведь тово… не мастер речи говорить, — смущенно признается он и поднимает тост: — Будьте здоровы!
Семушкин высоко задирает голову и в два глотка выпивает. Мы следуем его примеру и после короткого, но веского «будьте здоровы» осушаем по сто граммов разбавленного спирта.
После «пирушки» я приглашаю Сережку осмотреть второй этаж.
— А что мы там не видели? — говорит он.
— Чудак человек, как же ты хочешь защищать объект, не зная его… — я подыскиваю убедительные доводы, — не зная его устройства, и вообще…
Чингисхан улыбается одними раскосыми глазами и соглашается.
— Ну, ладно, идем. Было устройство, да все выдохлось, — прибавляет он.
На второй этаж забираемся по шаткой стремянке прямо в пробоину потолка. Другого хода не существует: все разбито, завалено, снесено.
Здесь светлее и уютнее. Ветер крутит обрывки бумаг, которые, точно белые воробьи, летают из угла в угол, копошится в куче известковой пыли, скрипит оборванной дранкой. Потолок смотрит на нас рваными лоскутками голубого неба.
Мы подходим к окну. Вон там, справа, у «Красного Октября», идет бой. В размеренный треск автоматов тяжелым кашлем врываются разрывы
Под моим ботинком что-то звенит и лопается. Я нагибаюсь и поднимаю осколок дверной таблички; «Касса завода № 22…» Сережка поднимает закрашенное черной краской стеклышко и прикладывает на место. Я кладу сломанную вывеску на подоконник так бережно, словно от этого зависит дальнейшая судьба дома.
— Касса завода 221, — задумчиво бормочет Сережка.
— Сберегательная касса, — поправляю я его.
— Тут нет слова «сберегательная».
— Над нами и крыши нет, но это не значит, что ее вовсе не было.
В рваные пробоины врывается басовитый рев моторов. Мы пытаемся рассмотреть, кому принадлежат ревущие над нами самолеты.
— Черта с два, не увидишь отсюда, — выглядывая в окно, говорит Подюков.
— Идем вниз, а то как бы заместо второго этажа мы не взлетели на третий, — не очень удачно острю я.
Спускаемся по той же шаткой стремянке. У подъезда стоят Федосов, Журавский и политрук Ткачев.
— Так, миленький, так! — горланит лейтенант, размахивая руками.
Мы с Сережкой задираем головы и смотрим в небо. Два наших «яка» наседают на «мессера». Но он быстро выскальзывает из клещей и уходит с крутым виражом. Чуть правее, как жирные кряквы, переваливаются с боку на бок две «чайки».
Ускользнувший «мессер» делает разворот и оказывается у самого хвоста двукрылого истребителя.
— Ах, сволочь, что он делает! — стонет командир роты.
Серебристые нити трасс протягиваются от «мессера» до «чайки». Головкой подсолнуха вспыхивает пламя на фюзеляже самолета. Вот эта головка разрастается в трепещущую простыню, и «чайка», кувыркнувшись, круто ныряет в воздушную пропасть, оставляя за собой ручей черного дыма.
— Э-эх! — вырывается у всех.
Через минуту второй вражеский истребитель сбивает «яка». Оставшиеся два наших ястребка еще пытаются отомстить за гибель своих товарищей, но скорость…
— Скорости бы им, скорости! — с какой-то болью говорит Федосов. Его большие темные глаза горят злобой и ненавистью.
Второй «як», ревя мотором, с грохотом проносится мимо нас и падает в Волгу.
— Что же это такое? — чуть не плача, продолжает лейтенант.
— Летчика подстрелили, мерзавцы, — скрипит зубами Ткачев.
Мы, опустив головы, заходим в дом.
Со мной творится что-то неладное. Мне жаль погибших летчиков и сбитые машины. Но почему в то же время во мне закипает злость? Я пробую разобраться в себе.