Стоход
Шрифт:
Тут дед Конон испугался еще больше. Ни разу в жизни он не был в таком безвыходном положении, как в эту минуту.
Безоружный встречался с медведем. В болотистом лесу напоролся когда-то на разъяренного подстреленного кем-то дикого кабана и целую ночь уходил от него, по веткам перебираясь с дерева на дерево. Да чего только с ним не случалось! Но каждый раз в сознании оставалась хоть маленькая надежда на спасение. А сейчас не было никакой надежды остаться в живых, а главное — спасти внука. Весь район знал об изуверстве бывшего графского стражника
— Ты, хлопец, иди погуляй, — повелительно сказал Левка Грише. — Мне с дедом потолковать надо.
Гриша хотел возразить, но в горле все еще стоял сухой шершавый ком. Не в силах что-нибудь произнести, он отрицательно мотнул головой в знак того, что никуда не уйдет, и заслонил собой деда.
— Убирайся! — Левка нахмурился и вынул из-за пояса большой черный пистолет.
— Да бог с тобой, Левко! Что хлопец понимает? — кротко заговорил дед Конон. — Иди, Гриша, не бойся: на такого старого дурня пан пожалеет патрона.
Левка ухмыльнулся и победно глянул на Барабака. А дед тем временем подтолкнул Гришу и, строго посмотрев в глаза, шевельнул длинными седыми бровями: в сторону села, мол, беги.
Гриша направился было к лозняку, но Левка крикнул:
— Погуляй с паном Барабаком, а то ему скучно одному.
Пришлось подчиниться.
Когда Гриша отошел, Левка тихо, зловеще пробурчал деду Конону:
— Верни моей матери корову.
От сердца у деда Конона сразу отлегло. Раз такое требование, значит, не убьет. Он задумчиво почесал в затылке и развел руками, будто советовался:
— Я думаю, не возьмет ее Одарка. Знает, что корова моя.
— Нет, моя! — настаивал Гиря.
— Твоей она была всего неделю. Не знаю, за что ее пожаловал тебе пан, — отвечал дед, не глядя на бандита. — А я ж сам ее выкормил, можно сказать, на руках вынянчил.
— Мы не на сходке. Отведи корову матери, и все! Да! Еще вот что скажи, Сибиряк: правда, что ты подговариваешь людей, чтоб осушить Зеленый клин?
— А чего ж тут такого? Конечно, надо осушить его. Когда-то ж это была пахотная земля. Да еще какая! Жито стояло, что твой камыш!
— Та-ак… И осушить его можно только колхозом? — Левка подмигнул: мол, видишь, как я все знаю.
— Ты что ж, и на собраниях бываешь? — натянуто улыбнулся дед и посмотрел на Гришу, который стоял довольно далеко, но по настороженности было видно, что все слышит.
— У меня везде глаза! — хвастливо ответил Левка. — Так вот, чтоб до новой весны о колхозе больше ни слова. А пока колхоза не будет, то и за болото вы не возьметесь, это как пить дать.
— Да чего ты так печешься об этом болоте?
— Я купил его у пана. Половина Зеленого клина, от грудка Соловья до леса, все это теперь мой сенокос. Мой! — И, воровато посмотрев по сторонам, Левка понизил голос: — Скоро все изменится. Украина будет самостийной, ни от кого не зависимой. Панами будем мы. Ясно? — Левка пошел. Но обернулся и добавил: — Ты, конечно, заяви, что видел
Гриша вернулся пристыженный: ему было досадно, что не сумел убежать от Барабака. Но дед словно не замечал его переживаний. Он по-прежнему сидел на плуге и печально смотрел вдоль глубокой, ровной, как струна, борозде.
— Вот тебе и ровная борозда, — тяжело вздохнув, проговорил он. — Э-э-э, хлопче. В жизни ровных путей не бывает. Не-ет, такого не скоро дождешься. И другие думают так же, как ты: не стало панов, значит, сразу мед ложками. А оно ж не так… Вот хоть бы эта земля. Куда она годится? Все из нее высосано, выжато. Какой урожай на ней? Полсотни пудов соберешь, так и то хорошо. Польские паны с нашей землей обходились, как воры в чужой хате: хватай, что поближе.
— А мы теперь половину оставим на перелог, — по-хозяйски решил Гриша.
— Э-э, нет! — качнул отяжелевшей от дум головой дед Конон. — Если по-хозяйски, так надо осушить Зеленый клин и всем селом перейти туда, а этой земле дать отдохнуть. Только ж не нравится это панам. — И дед уже с иронией добавил: — Не дозволяет пан бандит.
— А что, Левка что-нибудь об этом говорил? — с тревогой спросил Гриша.
— Не бойся, Зеленый клин опять будет пашней. Никакого бандюги спрашивать не пойдем. То добре, что учитель стал председателем всего района. С этим человеком добьемся своего. Нам только бы дружно взяться…
Гриша тер картошку, а мать, склонившись у жарко натопленной печи, пекла оладьи. Слева у нее под рукой стояла ночевка с натертой картошкой, справа, на скамье, застланной белым холстом, лежала уже порядочная горка подрумяненных оладий. Но мать все пекла и пекла. А Гриша все тер и тер картошку. Готовился пир горой. Сегодня придет Антон Маракан, которого все считали погибшим. А он, оказывается, жил где-то чуть не в самой Москве.
Даже дед Конон ждал гостя, о котором уже пошел по селу шепоток, будто он в Советах стал машинистом на такой машине, что как зацепит Чертову дрягву, так и уведет в самое море. Старик принарядился, надел синюю сатиновую рубаху, обул сапоги, которые оставил тогда Крысолов да так и не захотел забирать обратно. Это, говорит, исторические сапоги. «Вы, Конон Захарович, в этих сапогах принесли нам новую жизнь. Пусть они остаются у вас навсегда!» От сапог комната наполнилась густым острым запахом дегтя.
Повесив над столом купленную специально для такого торжественного случая керосиновую лампу с голубым абажуром, Конон Захарович сидел в переднем углу и читал газету. Читает он ее уже второй день по буковке. Со времени гражданской войны он ничего не читал и даже забыл некоторые буквы.
В сравнении с мигающим желтым огнем лучины, ровный белый свет лампы казался ярким, торжественным. От одного этого света весь сегодняшний вечер был похож на необычный праздник, какого еще не бывало в этой покосившейся, маленькой, но уютной хатенке.