Стоход
Шрифт:
Когда Гриша взял в руки баян и попробовал первые голоса, дед Конон заметил, что лампа коптит. Он убавил фитиль и пригласил гостя за стол.
Мало понимая в музыке, Антон не придавал значения неудачным сочетаниям звуков, которые издавал его баян в руках юноши.
Дед занят был потчеванием гостя.
А мать, хотя и слышала, что сын играет хуже, чем когда-то на своей старенькой тальянке, считала, что баян для Гриши еще непривычная штука, что со временем сын обвыкнется, приноровится и заиграет, как прежде, а
Выпили по первой рюмке. Антон съел соленый огурец и молча уставился на дымящиеся блины.
— Млынци! — торжественно, как о чем-то необыкновенном, сказал он и низко опустил голову.
— Ты не смотри на них, а ешь! — заметила Оляна. — Бери, а то остынут.
— Постой, Оляна! — широко расставив на столе руки и откинувшись к стенке, громко сказал Антон. — Дай сперва надышаться родным запахом. Я больше всего на свете люблю млынци из картошки. Когда я чую их запах, мне кажется, я сижу на копне свежего сена и пью крепкий огуречный рассол.
— С похмелья! — поддержал дед Конон. — Помню сам, бывало, в Сибири, иду, от голода ноги с трудом волоку. А натру где-нибудь картошки, напеку млынцив и сразу ожил… То так. Верю тебе. Верю. А про родной кут тоже правду говоришь. Я даже по туманам скучал. По холодным, осенним туманам, какие бывают только у нас, на Стоходе. Бывало, остановлюсь где-нибудь на берегу заросшей лозой да черемухой сибирской реки и жду вечера, жду, пока выйдут туманы. И тогда мне кажется, что я где-то около Морочны.
Вдруг дед Конон спохватился.
— Разговорился старый! Ты ж расскажи про себя, Антон. Как ты? Где бывал? Тут же все считали, что погиб человек. Одни говорили — болото засосало. Другие — полиция убила около самой границы. Да всякое болтали.
— Какой же полешук утонет в болоте! — задорно воскликнул Антон.
— Антон, а где же Олеся? — спросила Оляна.
Гриша настороженно прислушался.
— Скоро и она вернется. Учится на сестру милосердия.
— Значит, и ей ты помог, — кивнул дед Конон. — Так все ж таки, как тебе удалось от полиции отвязаться? Да и граница ж…
— Полицейских мы с Олесей провели, как дурачков. Пока они искали по болотам, мы ночевали на сене в клуне пана Бжезовского.
— Коменданта вульской полиции? — уточнил Конон Захарович и расхохотался на всю комнату, громко, радостно, как молодой. — Ну и додумался! А все Мараканом дразнили да неудачником. Вот тебе и неудачник!
— Да я и сам уже верил, что удача не написана мне на роду. А попал в Советы, правда, с неделю проверяли, кто да откуда. Месяц в больнице держали, глаза лечили. Я ж теперь все вижу. Даже читать и писать научился! Ну а потом
— Ишь ты! — воскликнул дед и смачно прищелкнул языком. — Прямо так сразу и на тракториста?!
— Курсы трехмесячные, а я за два месяца все прошел. Главный механик, когда принимал экзамен, сказал, что я для машины родился. А уже через полгода стал машинистом экскаватора.
— Расскажи ты мне, Антон, что это за машина! — придвигаясь и наливая еще по рюмке, почему-то тихо, почти шепотом, попросил дед. — Правда, что это такое сооружение, что если запустить его в нашу Чертову дрягву, то уведет всю воду в самое море?
— До моря далеко, — качнул головой Антон. — А в Стоход выведет, болото осушит раз и навсегда.
Дед Конон вздохнул тяжело-тяжело и, обеими руками взявшись за голову, задумался. В который раз Конон Багно клял себя за то, что не ушел в Советы, пока был помоложе…
В наступившей тишине Оляна вдруг услышала глухое всхлипывание, точно кто-то плакал. Глянула в сторону сына и тут же, вскочив с места, подбежала к нему.
Уронив голову на баян и вцепившись побелевшими пальцами в лады, Гриша плакал горько, отчаянно.
— Сынок! Сыночек! — вскрикнула мать. — Что с тобой? — И, повернувшись к Антону, Оляна шепотом пояснила: — Отца вспомнил. Никто ж ему никогда не дарил таких подарков.
Но Конон Захарович махнул на нее, чтобы молчала, и бросил только одно слово:
— Пальцы…
— А что с пальцами? — насторожился Антон.
— Глянь на правую руку, сам увидишь! — ответил дед, который с тайной тревогой следил за внуком с первого момента, когда тот взял в руки баян.
Антон хотел было подойти к Грише, но дед остановил:
— Не надо об этом говорить, ему и так тяжело. — И Конон Захарович рассказал обо всем, что случилось с внуком в последние дни панского владычества.
Когда дед умолк, Антон одним махом выпил полный стакан водки и, скрипнув зубами, процедил со злобой:
— Какая ж одинаковая судьба у нас с этим хлопцем! Так и у меня руки были золотые, а счастье всю жизнь по болотам блукало!
Заметив, что все видят его слезы, Гриша поставил баян на лаву и быстро вышел из хаты. Мать — за ним.
Хозяин и гость молча сидели за столом. Больше не хотелось ни пить, ни есть, ни говорить.
А Оляна? Она так ждала этого вечера. Так надеялась, что именно в этот вечер решится ее судьба, придет конец ее горькому вдовьему одиночеству. Но теперь ей было не до себя. Горе сына болотным камнем придавило в ней все, что начало было воскресать с возвращением на родину любимого человека.
Когда у Антона кончился отпуск, он зашел к Багнам, чтобы еще раз поговорить с Оляной. Но та кивнула ему на сына: «Смотри, как извелся за две недели! Не ест, не пьет!» — и, заливаясь слезами, ушла на работу в поле.