Стоит ли им жить?
Шрифт:
Может быть, он уж слишком перегибал палку, не позволяя остальным дионновским детям — вечно страдавшим насморками и бронхитами от плохого питания — поиграть с крошечными забавными новыми сестрицами?
И не проявлял ли наш милейший доктор чрезмерную мнительность по отношению к мамаше Дионн? Он наряжал ее в маску и хирургический халат — каждый раз, как она приходила полюбоваться своим чудесным потомством. Кто же, в конце концов, рисковал жизнью, производя их на свет? Чьи они, в сущности, были дети?
Но у доктора Дэфо было каменное сердце. Он знал, что невидимая струя микробов от их собственной мамы Дионн может убить их так же просто, так же быстро, как страшная зараза, выдохнутая
Дэфо в данном случае был только воплощением новой, всесильной науки — не черствой, не бесчеловечной, но мягко командующей: Дети должны жить!
Это, и только это, давало нашему маленькому, седому, вечно усталому доктору энергию двигаться вперед. Сознание этой мощи, которая настолько же велика и прекрасна, насколько нова в летописях человечества, давало ему то бессознательное чутье, с помощью которого он поддерживал мерцающие огоньки жизни пяти феноменальных сестер. Потому что они и теперь еще были полуумирающими. Бывали дни, когда даже могучая, ультранаучная фабрика кислородных коктейлей не могла раздуть их угасающее дыхание и дать им силу для нового приема пищи. Они лежали совершенно недвижимо, и приходилось с научной честностью отмечать в картах их состояние, как «летаргическое». И Дэфо вновь прибегал к старому спасительному средству — демоническому рому.
— Он им, видимо, очень нравится, — говорил он, посмеиваясь, репортерам. — Они прямо лакают его. Они сами высовывают язычки, когда наступает час выпивки и закуски.
Он уверял, что хороший ямайский ром действует на них просто поразительно.
Он не спускал с них зоркого любовного взгляда, не заботясь о том, научно это или не научно, а только спрашивал себя:
«Как это подействует на моих деток?»
Когда им исполнился месяц, эти пять маленьких мошенниц уже распивали между собой все шестьдесят унций женского молока — в двенадцать раз больше, чем они в силах были проглотить на заре своей жизни…
Через пятьдесят дней после того отчаянно плохого момента, когда все они вместе весили меньше десяти фунтов, они могли уже похвастать двадцатью фунтами на всю пятерку, удвоив вес втрое больше, чем это, в среднем, полагается нормальному младенцу.
В те страшные июньские дни Дэфо говорил репортерам, что только через два месяца сможет сказать определенно, будут ли младенцы жить. Теперь был август. Жизнь в них била ключом, и лишь одно было серьезное огорчение — безобразная, печеночного цвета, быстро растущая кровяная опухоль на правом бедре у Марии… Ах, если бы можно было достать где-нибудь специалиста, с радием… Но это было почти неосуществимо…
Это был месяц, когда в Северном Онтарио начинаются уже осенние заморозки, и для Ивонны с Аннетой инкубаторы становились уж тесноваты. До сих пор младенцев очищали только прованским маслом, посредством легкого протирания, чтобы не содрать их нежный, почти отсутствующий кожный покров, а теперь их стали купать уже по-настоящему, с водой и мылом, и они сначала пищали своими слабенькими, кошачьими голосками, а потом им стало это нравиться.
Будут ли они умственно-нормальными? Может ли у них развиться человеческий мозг? У них ведь такой нереальный вид! Они ведь совершенно необыкновенные! Но вот они начинают уже следить большими серыми глазами за тем, что им собираются делать. Они — уже люди. Они уж вышли из лесного мрака. По умственному развитию они, пожалуй, впереди нормального, родившегося в срок ребенка, хотя, если учесть их преждевременное появление на свет, можно сказать, что им еще всего несколько дней от рождения. Да, теперь Дэфо уже мог сдержать обещание, данное репортерам; они будут жить, у них столько же шансов на жизнь, как у нормального
И вот — как это бывает часто, когда все идет удачно и жизнь кажется розовой! — в их детской комнате, заставленной инкубаторами, газовой машиной, доброй половиной оборудования современной больницы, в то время как сиделка де-Кирилин стерилизовала на спиртовке их соски, перевернулась бутыль со спиртом…
Прозрачное синее пламя разлилось по столу, соскочило на пол и, как голубая змея, стало подползать к инкубаторам. В одно мгновение весь пол был залит едва заметным голубым спиртовым пламенем, и счастье, что де-Кирилин была здесь. Отважная шведка бросилась на пол, прямо в огонь, и стала кататься взад и вперед, пока его не затушила. Всю массу пламени, добравшегося до детей, она приняла на свое лицо, шею, руки и ноги…
Ее завернули в одеяла и, с тяжелыми ожогами, отправили в госпиталь Красного креста в Бонфильде.
Это был шаблон; это входило в рамки будничной работы, направленной на утверждение жизни там, где смерть хотела бы царить безраздельно, — и когда де-Кирилин впоследствии писала воспоминания об этом годе, который она называла самым волнующим во всей своей опасной, богатой приключениями жизни, она ни словом не обмолвилась об этом маленьком инциденте.
Это случилось на другой день после крупного, знаменательного события, когда доктор Говард Келли, из больницы Джона Гопкинса в Балтиморе, посетил захудалую ферму Дионнов. Прибывши с сыном-доктором и с внуком, этот специалист из специалистов привез с собой в маленькой свинцовой коробочке эманацию радия, стоимостью в шестьдесят тысяч долларов.
Сиделки, бережно распеленав маленькую Марию, положили ее на стол, и в течение сорока четырех минут, по хронометру, действие радия было сосредоточено на большой, печеночного цвета опухоли на бедре Марии, которое вряд ли было толще человеческого пальца… Дэфо знал, что малейший ушиб, малейшая царапина этой опухоли могла вызвать у девочки смертельное кровотечение… если только радий, стоимостью в шестьдесят тысяч долларов, не придет на помощь и не высушит ее… Но теперь все в порядке, можно быть спокойным, — заявил старый доктор Келли.
Младенцы стали уже вырастать из своих инкубаторов с кондиционированным воздухом, и тут-то их поджидали новые, невиданные еще опасности. Дело, видите ли, в том, что летом в этой пятикомнатной избушке жило — ни много, ни мало — двадцать два человека, считая в том числе и самих близнецов, которым, конечно, жилось лучше всех. Здесь были работники и работницы, нанятые для обслуживания основных нужд высокознаменитых теперь папаши и мамаши Дионн, и многочисленные родственники, приехавшие погреться в лучах их мировой славы. К огромному человеческому населению присоединялись еще тучи мух, налетавших в комнату от беспрерывного хождения взад и вперед.
Сиделки чрезвычайно усердно старались втолковать папаше и мамаше Дионн основы гигиены и санитарии, объясняя им, по-французски, для чего нужна борьба с мухами, каких страшных микробов могут занести эти насекомые и откуда они приносят эту опасность. Папаша Дионн был весьма заинтересован этими новостями и однажды проявил даже зачатки научной любознательности… спросив у сиделок: «сколько мух они нашли в испражнениях младенцев нынче утром»?
Чистка, завешивание, дезинфекция этой опасной приграничной избушки проводились неустанно, но даже сама де-Кирилин не могла одержать победы над клопами, которые то и дело кусали младенцев в инкубаторах, так что пришлось даже установить посменное дежурство совместно с третьей сиделкой, Пат Муллинс, чтобы обирать этих отвратительных насекомых с несчастных малюток.