Стоит только захотеть...
Шрифт:
— Чай, — вспомнила она, — пойдемте, я чаем вас напою…
Вот черт, не удалось мне выяснить, где живет девушка Осокина. То есть, получается, бывшая.
— Сюда, сюда! — снова щебетала Светлана Александровна, — на кухню вот! Чайку… А сейчас и сам Сереженька придет. За хлебом он пошел…
А книги, лежащие на письменном столе в комнате Осокина оказались школьными учебниками — «История Отечества», «Основы тригонометрии» и «Русский язык».
У Светланы Александровны
Все мои попытки направить разговор в другую сторону ни к чему не привели — Светлана Александровна ни за что не желала выбираться из вороха милых воспоминаний почти тридцатилетней давности. Так что никаких новых сведений о Сергее Осокине мне узнать не удалось, кроме того, что родился он, оказывается, трех килограммов пятидесяти пяти граммов весу и до трех лет очень любил сладкое, а потом почему-то разлюбил.
Наконец, произнеся несколько довольно-таки расплывчатых фраз насчет выдуманной два часа назад цели моего прихода, я принялась прощаться.
Светлана Александровна никак не хотела меня отпускать, все повторяла, что Сереженька придет буквально через полчаса или, может, быть, даже, минут через двадцать; потчевала слабозаваренным чаем и несокрушимыми пряниками, хранящимися в ее буфете, должно быть, с того самого времени, когда трехлетний Сережа разлюбил сладости.
Старушка проводила меня до дверей и пригласила заходить еще.
Я сказала, что зайду обязательно — такая служба.
Когда дверь в квартиру Осокиных закрылась, я застыла в неподвижности в общем коридоре.
Никакого сообщения Грому я передавать уже не собиралась. Странно все было. Мне вдруг вспомнились жуткие обои в комнате Сергея. Будто тысячи насекомых выползли из щелей, да так и застыли на покрытых белой бумагой стенах. Звезды, похожие на пауков…
Дверь с лестничной площадки в общий коридор распахнулась и на пороге показался низкорослый молодой человек в драных спортивных трико. Старая длинная кожаная куртка была накинута прямо на грязную хлопчатобумажную майку. Увидев меня, он остановился, и цинковое мусорное ведро в его руках качнулось.
— Вы к кому? — неприязненно щурясь на меня, проговорил он.
— Я ухожу, — улыбнулась я, шагнув вперед.
Однако молодой человек не посторонился. Он выставил перед собой ведро, явно желая преградить мне путь.
— Ходят тут, — проворчал он, — а потом вещи пропадают…
На это я не нашлась что ответить.
— Вы к кому приходили-то? — спросил молодой человек.
— К Осокиной, — ответила я, — из Комитета социальной защиты. Может быть, вы меня пропустите, мне еще по двум адресам сегодня зайти нужно…
— По адресам… — прогудел молодой человек и вдруг, пошарив по
И примерно минуту внимательно изучал меня при свете ярко вспыхнувшей электрической лампочки. Заложив руки в карманы, я терпеливо стояла под его взглядом до тех пор, пока он не задал следующий вопрос:
— Что вам у Осокиной надо-то было?
«И профессиональному терпению сотрудника Комитета социальной защиты может прийти конец, — подумала я, — какие, однако, странные соседи у Осокиной».
— А вам какое дело? — строго спросила я. — Вы, извините, кто такой?
— Сосед я Осокиной, — представился молодой человек, — Санек… то есть Александр Михайлович. А ваше удостоверение можно посмотреть?
— Нельзя, — твердо сказала я, — удостоверение, будет вам известно, предъявляется людям, интересующимся личностью предъявляющего исключительно из служебных интересов — милиционерам, охранникам… Понятно?
Произнеся эту галиматью, я начальственно нахмурилась.
— П-понятно… — пробормотал молодой человек, которому, судя по выражению его лица, ничего понятно не было. — А это… мы в ваш Комитет, кстати, уже заявление подавали. Насчет Осокиной.
«Вот это уже интересно», — подумала я.
— Во-первых, кто это мы? — осведомилась я. — И по какому поводу заявление?
Молодой человек поставил мусорное ведро себе под ноги. Растерянность понемногу начинала покидать его.
— Мы — это соседи по коридору, — внушительно выговорил он, — а заявление по такому поводу: Осокина очень больной человек, за ней нужен уход. А мы — соседи — этот уход осуществляем. То есть продукты покупаем ей, квартиру ее убираем, понятно? Без нас она бы давно уже… в грязи утонула. Она ведь это… больная и одинокая.
— Одинокая? — переспросила я, — я только что разговаривала с Осокиной, она говорит, что живет с сыном…
— С сыном?! — Молодой человек хихикнул. — Который только что из армии вернулся? Который ушел за хлебом и через полчаса должен подойти?
— Н-ну да…
— Совсем вы уже в своем Комитете… — сбитый с толку поначалу молодой человек стал вдруг очень уверен в себе. — Да нет у нее никакого сына!
— Как это нет? — очень натурально удивилась я. — По документам — Осокин Сергей Владимирович. Год рождения, прописка…
— Прописка! — фыркнул молодой человек, извлек из кармана куртки папиросу и закурил, немедленно наполнив тесный коридор клубами сизого табачного дыма. — Ее сын пять лет как пропал без вести! Пять лет назад из дома вышел: за хлебом, сказал, пойду — и… все. Так и не вернулся. А старуха его ждала-ждала — заявление писала в милицию, бегала целыми днями по городу… Эта… девчонка тут его… бегала тоже… А потом — через месяц, наверное, — смотрим — притихло все. Мы к Осокиной зашли, а она уже того…