Стократ

Дяченко Марина и Сергей

Он не ошибся: совсем неподалеку горело, горело жилое строение, в предместье, у дороги, он мог видеть отблески огня за стволами.

Не зная, зачем, он поспешил на огонь. Можно ли было спасти кого-то? Можно ли было помочь?

Он выскочил из-за стены кустов – и остановился.

Лачуга была уже охвачена огнем до самой покатой крыши. Ее подожгли с четырех углов, в этом мало было сомнений. Рядом, пятясь от огня и снова подбираясь ближе, стояла семья: мужчина, женщина с младенцем на руках, старуха с ребенком постарше, мальчик-подросток с козой на веревке.

Коза пребывала в мистическом трансе.

Что-либо спасать здесь было поздно. Никакая цепочка с ведрами не могла бы потушить этого пламени. Дом стоял в стороне от прочих, соседи не спешили помогать, просто стояли у своих калиток и тоже смотрели…

И вдруг налетел вихрь. Огонь взвыл и рванулся к небу. Люди отшатнулись, Стократ прикрыл лицо ладонью, защищаясь от жара…

И сквозь пальцы увидел.

Языки огня сомкнулись сводом высокой крыши. Красным вспыхнула черепица. Налились светом каменные стены, открылись окна, поднялись печные трубы. Искрой вспыхнул флюгер. Лачуга развалилась, становясь огнем и пеплом, а из огня соткался, сложился, вырос дом, красивый и прочный, странный в своей избыточной, непрактичной красоте.

Искры погасли в небе. Дым развеялся порывом ветра. Дом остался, он не был ни миражом, ни иллюзией.

Погорельцы, прижавшись друг к другу, не двигались с места. Не шевелился и Стократ.

Дрогнул ставень на втором этаже дома. Распахнулось окно, выпустив кончик белой занавески. Прошла минута; открылось окно в первом этаже. Потом торжественно и без скрипа отворилась тяжелая дверь. На пороге стояла девушка в простом полотняном платье с прожженным подолом.

– Добро пожаловать, – сказала хрипловато и буднично, и провела по лицу черной тряпицей, которая больше не очищала, а только пачкала. – Входите.

– Чудо! – закричала первой женщина и упала на колени. – Чудо, чудо!

Стократ попятился. Он смотрел на дом, не веря, что тот простоит дольше минуты. Что он не развалится и не превратится опять в пепелище. Что он не растает и не разобьется, как отражение на воде.

Он обошел строение кругом, благо, забор был во многих местах проломан. Он приложил ладони к стенам и понял, что это камень, твердый, холодный, тесаный, который трудно добыть и доставить.

У входа, на крыльце и в самом доме уже галдели счастливые погорельцы – и их соседи.

– Спасибо, Эдна! – кричали сразу несколько голосов. – Спасибо, неужели это наше?! Ты великий маг, слава тебе, Эдна!

Стократ выбрался из палисадника. В толпе заплакал младенец, его мать оборвала славословия и наконец-то вошла в свой новый дом. Эдна стояла, на голову возвышаясь над всеми, крупная, очень тощая, с пеплом в распущенных волосах. С одной стороны волосы заметно подгорели.

Она стояла к Стократу спиной – почти в том самом месте, где пять лет назад сидела, подобрав под себя ноги, и играла единственной монеткой на расстеленном в пыли лоскутке.

Он плотнее запахнул плащ, скрывая ножны с мечом, и отступил к городским воротам. День только начинался, в город валили работники, из города выезжали путники, Стократу удалось

смешаться с толпой и войти вместе с прочими на знакомые улицы. Он не мог сосредоточиться, не мог довести до конца ни единой мысли. Самым страшным казалось встретиться с Эдной лицом к лицу, и он решил не останавливаться в городе, а пройти его насквозь, выйти из других ворот и поскорее уйти на запад.

Но у него подкашивались ноги.

За пару монет он снял угол в маленьком трактире, поел горячего и снова лег спать. Ему не спалось: мерещился запах дыма. Он представлял: девушка входит в дом, и его поджигают с четырех углов. «Начинать надо раньше, когда огонь набирает силу. И не сгущать рывком, а вести плавно. Дождаться, когда станет совсем жарко – и вот тогда…» Что тогда? Когда стоишь в горящем доме, и над головой трещат перекрытия? Когда у тебя тлеют волосы? Тогда ты строишь дом из огня и знаешь, что можешь ошибиться…

В этот час в трактире было мало народу. Тихонько напевала служанка, протирая столы. Стократ лежал за перегородкой, укрывшись влажным дорожным плащом. Он уже засыпал, во сне ему слышалось, как открывается дверь, как стучат по деревянному полу тяжелые крепкие башмаки.

– Я ищу бродягу с мечом, – сказал хрипловатый голос. – Он вошел в город сегодня утром. Его видели в воротах.

– Ты каждый день ищешь своего бродягу, – пробормотала служанка. – Мало ли людей ходит по дорогам с мечами? Забрел тут один, я его раньше не видела, вон он спит в углу, погляди, если хочешь.

Близко простучали башмаки. Отодвинулся край перегородки. Стократ лежал, прикрыв лицо краем плаща, и ему снилось, что над ним склоняется Эдна.

– Я поняла, в чем была моя ошибка, – сказала Эдна в его сне. – Нет смысла возиться с костерками, с угольками, нужен по-настоящему мощный огонь. И, когда стоишь в стороне, можно построить только мираж, иллюзию. Так никогда не сделаешь ничего по-настоящему. Чтобы вышло, надо войти внутрь, в самую середину костра.

– Не ходи в горящий дом, – сказал Стократ в своем сне. – Ты ведь все исправила. Не рискуй больше.

– Не могу, – сказала Эдна. – У моих родителей есть дом, и у братьев – у каждого по дому, и у сестры есть сад с прудом и игрушечной лодкой. Но я не могу остановиться. Понимаешь, если я перестану это делать – зачем я буду жить?

– Мне надо проснуться, – сказал Стократ.

Он пошевелился и сел. Напевала служанка, протирая столы, в обеденном зале было пусто и пахло кислой капустой.

– Здесь кто-то был, пока я спал? – спросил Стократ.

Служанка покачала головой.

Он встал, умылся и после полудня вышел из города через западные ворота. И в городе, и в предместье ему встречались нездешние, будто придуманные дома, с затейливой резьбой на фасаде, с флюгерами и решетками, с цветами в подвесных горшках и ажурными террасами. Они странно выглядели среди других, обыкновенных, сработанных руками, усилиями, мастерством строителей и зодчих. На окраине предместья в дверях дырявой развалюхи стоял хозяин в грязном фартуке и неторопливо ковырял в носу.