Стократ
Шрифт:
– Ухожу, – сказал Стократ. – Сегодня.
– Ну… скатертью дорога.
Князь вскочил верхом, крикнул своим людям, и они умчались. Ополченцы, стянутые было к заставе, ушли раньше: остались кострища да брошенный кое-где мусор.
– Ты правда уходишь сегодня? – спросил Шмель.
– Конечно. Я и так у вас застрял.
Шмель не нашелся, что сказать.
Они шли рядом. Лошадь, которую никто не вел, держалась следом, как привязанная; в который раз все, что случилось в последние часы, казалось Шмелю наваждением. Сном.
– Значит,
– Как можно тосковать о том, для чего даже слова нет?
Молча прошли несколько десятков шагов.
– Вождь сказал, что среди их молодежи нет таких, как я, – признался Шмель. – Вождь сказал…
– Он просил тебя остаться?
– Нет, но, – Шмель запнулся. – Да, просил. Но я же не могу зашить себе глаза, правда?
Лошадь отстала, чтобы пощипать траву на зеленой обочине. Шмель тоже задержался, сорвал пышную метелочку:
– Вот стрельник, он кислый, из его сока готовят «быстро». Чем больше сока вольешь, тем быстрее движение, о котором вкушаешь… Слушай, Стократ, иногда мне кажется, что я начинаю думать, как они.
– Соленый как воля, сладкий как степень, кислый как движение, горький как время?
– Ты запомнил, да?
– Шмель, – сказал Стократ. – Пообещай мне, что сразу же возьмешь ученика.
– Я? – Шмель пригляделся, пытаясь увидеть улыбку в глазах или краешках губ, но его спутник смотрел серьезно. – Но я же… сам пока глупый, ты понимаешь, как я могу кого-то учить?!
– Просто пообещай, – Стократ по-прежнему не улыбался. – Ну?
На повороте он остановился, чтобы в последний раз посмотреть вниз. Все, кто бывал в этих местах, в один голос твердили – нет ничего красивее лесов из розовой сосны, особенно если глядеть сверху, с Белой дороги.
Он смотрел на лесопильню, на реку с пристанью. На раскиданные в рощах дома Правой и Левой руки. На блестящие крыши Макухи. Там еле слышно бил барабан – хоронили несчастливого торговца Сходню. И Шмель, вероятно, был на похоронах, а где же еще?
– Хоть бы он успел повзрослеть, прежде чем все начнется, – сказал Стократ вслух.
Дети лесовиков в конце концов прозреют. Перестанут зашивать себе глаза, посмотрят на свет; однажды попробуют сказать друг другу слово или нарисовать картинку на гладкой стене. И тогда Язык умрет; умрет высокое искусство, способное заставить человека рыдать и смеяться, и чувствовать себя ближе к небу…
Язык, возникший по недоразумению. Язык, который скоро сделается ненужным никому.
– Храни его, Шмель, – сказал Стократ негромко.
И пошел в гору, не оглядываясь.
IV
– Будет жаль, если Язык погибнет, – тихо сказала старуха. – Еще жальче будет, если этот парень, Шмель, не успеет в жизни сделать всего, на что способен, к чему предназначен. Но и Шмель не бессмертен. И Макухе не стоять вечно.
– Я знаю.
Старуха внимательно посмотрела сквозь огонь:
– Создатель упал на камень, заключенный в небесную искру, как ядро в ореховую скорлупу. Это было начало Мира. Но другая звезда родила искру, искра заблудилась в темноте и упала вниз, на камень. И внутри была смертная девочка, и она положила миру предел.
– Красиво звучит, – сказал Стократ. – Но мне важна девочка, а не мир. Я не хочу, чтобы ее использовали, как орудие или даже оружие. Я не хочу, чтобы ее запирали и прятали. При этом я сам хочу запереть ее и спрятать, и не вижу другого выхода.
Облака медленно таяли, предвещая рассвет. Между ними проглядывали звезды.
– Выход, может быть, и есть, – медленно сказала старуха. – Если начало мира и предел его сойдутся вместе, и осознают свое родство… Но для этого наш Создатель должен быть человеком и ходить среди нас.
– Чтобы ходить среди людей, не обязательно быть человеком, – сказал Стократ.
Глава четвертая
Тень
– Ты бы не ходил дальше, – сказал кротобой.
Мирный охотник, дающий советы вооруженному незнакомцу на дороге, мог означать разное. Например, знак судьбы – мистическое явление безо всяких причин, но с важными последствиями. Или засаду – если вон в тех кустах прячутся товарищи охотника, числом, к примеру, десять. А может статься, Кротовая Дубрава переживает спокойные и беспечные времена: все доверчивы и смелы, как птицы в том лесу, где не ступала нога человека.
Охотник тяжело дышал, на плече у него помещалась туша здоровенного крота, черного, с рыжевато-палевым отливом. Крот весил немногим менее охотника и почти касался земли страшными передними лапами. Стократ покачал головой: вооруженные незнакомцы вряд ли могли напугать этого человека, а совет он давал по доброте душевной.
– А почему не ходить?
– Там у нас… застава, – кротобой встряхнул ношу, поудобнее устраивая на плече. – Не пускают, понимаешь. Если уж туда проберешься, на свой страх и риск, – обратно точно не пустят, убьют.
– Мор? Болезнь?
– Вроде того, – кротобой топнул сапогом о дорогу, сбивая комья свежей земли. – Ты, я вижу, издалека пришел, чужестранец…
– Бродяга, – Стократ кивнул.
– Так поспрашивал бы, что тут делается, прежде чем по дороге напрямик брести! – рявкнул кротобой и, сопя, поволок добычу дальше.
Стократ проводил его взглядом. Потом присел на камень и развернул карту.
Некоторые дороги проходимы только зимой, другие – только летом. Весной и осенью знатоки Холмистых Равнин советуют путникам оставаться дома – ледяные тракты плавятся, а грунтовые размякают. Летняя погода установилась с неделю назад, и карта утверждала, что дорога надежна.