Стократ
Шрифт:
Шмель пожал плечами.
Неизвестно, понимала ли слепая девушка хоть слово – но, когда Шмель вернул флягу Стократу, она возобновила путь, не оглядываясь, точно зная, что чужаки не отстанут.
Если мы слепы в темноте, думал Шмель, то люди, которые слышат всем телом, должны быть беспомощны в тишине. Поэтому на этой поляне никогда не бывает тихо: сто ручейков разведены по желобам, и каждый поток падает со своей высоты, и звук его, звон или шелест, значит для них то же, что для нас – резная колонна или арка. Так они украшают свой дом. И
Красок здесь не было – кроме тех, что бескорыстно дарил лес. Коричневая земля, темно-красные стволы и бледно-зеленая хвоя, и под серым навесом – стол, и на столе прибор для диалога.
Шмель чувствовал, как прыгают его ребра в такт ударам сердца. На том конце стола неподвижно сидел старый лесовик, глаз его совсем не было видно – и скулы, и веки, и лоб покрывала старая, плотная вышивка. Рот был огромный, с большими губами, плотно сжатый, и ноздри длинного тонкого носа подрагивали. Рука, белая до синевы, с пятью плотно сжатыми пальцами, указывала место напротив.
– Тебя зовут поболтать, – негромко сказал Стократ.
Он стоял, опустив руки, не касаясь меча. Неизвестно, что думали лесовики о его добрых намерениях, но Шмель прекрасно понимал: никакой колдун-мечник не справится с такой оравой, вооруженной отравленными стрелами.
– Шмель? Тебе помочь?
Перед стариком стояло все, что требовалось для разговора: ряд узких разновеликих трубок, похожих на свирель. Кубок. Каменная доска со смоляными узорами, две спицы, чтобы переносить мельчайшие частицы вкуса. Большая кружка на краю стола; рядом помещалась под струей водопада каменная чаша с проточной водой.
Шмель стащил с плеча свой мешок. Все это добро, которым гружена лошадь Стократа… Его же час разбирать, все эти вкусы, которых он половину не знает… Его же засмеют, пока он будет рыться в сумках…
– Тебе помочь? – снова спросил Стократ.
– Ага, – сказал Шмель слабым голосом. – Сгружай, пожалуйста. Мне бы только подготовиться…
Он осмотрелся.
Десятки людей сидели и стояли под соснами. И мужчины, и женщины были вооружены и насторожены. Узоры на зашитых веках говорили, наверное, об их положении в обществе, о роде, о достатке, – а может, и вовсе ни о чем не говорили, да и кто из жителей Макухи пытался это выяснить?
Стократ, не дожидаясь повторного приглашения, сгружал с лошади мешки и корзины. Шмель посмотрел на место, приготовленное ему, – напротив старика, с таким же набором трубок и каменной доской, и даже струя водопада была совсем близко, и чаша стояла под проточной водой.
– Надо все тащить сюда, – он услышал свой голос, будто со стороны. – Чтобы все было под рукой…
Мастер говорил: «Всегда держи под рукой уксус, мелко перемолотую соль, сахар и желчь, которые потребуются в любом послании. А также имей запас Кривозвездки и Факела, их сок сочетай три к одному, чтобы получить отрицание. Никогда не помечай заготовки цветом: краситель, на первую пробу безвкусный, может испортить послание и даже придать ему противоположный смысл. Распознавай по запаху либо запоминай, в каком флаконе хранишь концентрат…»
Старик ждал. Журчала вода. Лошадь уныло ковыряла копытом бурую хвою.
Неожиданно
Рот ее удивленно приоткрылся. Наверное, ее предупреждали, что у чужаков глаза на лице, и глаза открыты – но она не верила.
За все время своих странствий Стократ ни разу не бывал в таком странном месте. И понимал, что вряд ли побывает. Даже если выберется из этой переделки живым.
Эти люди совсем недавно – может, вчера – пережили потрясение. Многих потеряли. Те, что сидели мертвыми за покаянным зельем, кого Стократ и Шмель видели сегодня, были чьими-то мужьями, сыновьями и братьями. Те, кто приговорил их к такому роду покаяния, – тоже.
Эти люди угрожали отравить колодцы и родники «чужакам», живущим по соседству. Эти люди были охотниками и не смущались запахом крови, но и душегубами они не были, это Стократ мог сказать с уверенностью.
Он разглядывал узоры на их лицах. Веки были зашиты у всех, причем, как видно, с младенчества. Стократ видел, как, стоя рядом, они иногда проводили рукой по лицам друг друга, будто считывая важное сообщение.
И еще он видел, как некоторые, особенно молодые, смотрят на солнце. По тому, как они держали головы, как поворачивались вслед за светом, Стократ понял вдруг и удивился: они не слепые.
Не слепые! Была ли вначале болезнь, эпидемия, отобрала ли зрение у выживших, пришлось ли им закрывать глаза по необходимости – но теперь зашитые веки всего лишь традиция. Сквозь узор на лице они видят свет. Но не пытаются смотреть. Зачем? У них есть Язык…
Стократ сжал губы, чтобы ничего не сболтнуть вслух. Нельзя было отвлекать Шмеля; да и кому, и чем помогло бы сейчас это новое знание?
Мальчишка уселся за стол напротив старика. Старик, будто зрячий, плеснул воды из кувшина в свой кубок, двумя пальцами – указательным и средним – подхватил тончайшую трубку со стола, уронил в воду три красноватых капли. Руки его задвигались неуловимо и легко, подхватывая ингредиенты, смешивая, добавляя в воду; через мгновение он подтолкнул кубок собеседнику, через стол. И замер, с достоинством вперив в пространство зашитые глаза.
Шмель дрожащей рукой поднес бокал к губам. Он боялся, что растеряется, что запутается сразу – но послание оказалось оскорбительно коротким и простым: «молодой умеешь говорить вопрос».
Будто нацарапанное большими буквами, нарочито безграмотное – ради простоты – письмо. Слово к дурачку, который и такого-то обращения не заслуживает. Шмель внимательно посмотрел на неподвижного старика; что они мнят о себе, лесовики, люди без глаз и без человеческой речи?!
Девушка, прислуживавшая за столом, поставила перед ним чистый кубок и кувшин с водой. Шмель подобрался.
Не спешить. Главное – не спешить. Он все знает, лишь бы не ошибиться в спешке. «Молодой» – сладковатый вкус, «причина» – сочетание соли и кислоты, «безъязыкий» – понятие с отрицанием, жидкость теряет цвет, а это вытяжка из ягоды Лунь – сомнение…