Стожары
Шрифт:
Утром Санька, как обычно, проснулся вместе с матерью и поспешно начал одеваться.
— Куда в такую рань? — остановила его Катерина. — Поспи еще часок. В луга сегодня не ехать.
— Известно куда… на конюшню. — Санька туго затянулся ремешком, лихо заломил на висок пилотку и вдруг, почувствовав пристальный взгляд матери, оглянулся: — Что ты смотришь? Не так что-нибудь?
— Можно пока и не ходить на конюшню. Управятся там, — сказала Катерина. — А тебя сегодня учительница ждет.
— Какая учительница? —
— Надежда Петровна. Говорила я с ней… Обещала она позаниматься, к экзаменам тебя подготовить.
Застигнутый врасплох, Санька ответил не сразу:
— Так я же не в игры играю. Мне трудодни за коней пишут…
— Проживем и без твоих трудодней, — вздохнула Катерина. — Ловчишь ты, парень, куролесишь без отца-то. Ты мне прямо скажи: не по душе тебе учение, не по зубам орешек? Полегче жить хочешь, вроде Петьки Девяткина?
Санька вспыхнул, вскинул голову, хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Подошел к стене, снял висевшую на стене уздечку.
— Да что же это! — жалобно вскрикнула Катерина. — Все слова мои на ветер…
Она вдруг подбежала к сыну, вырвала у него из рук уздечку и бросила в угол.
— Нечего тебе делать на конюшне! Ешь вот и ступай к учительнице. Пока вместе живем, не позволю учение бросить! Так и знай!
— Ты не кричи, не кричи… — сдавленным голосом сказал Санька и, распахнув дверь, вышел из избы.
На конюшню он пришел мрачнее тучи. Обругал ни с того ни с сего безропотного Муромца, замахнулся на Лиску, в ответ на что кобыла чуть не укусила его за плечо.
— Чего ты лютуешь, парень! — выговорила ему Седельникова. — Белены объелся? Иди-ка охолонись. — И она послала его к шорнику за хомутом.
Вернувшись через час от шорника, Санька заметил у конюшни Татьяну Родионовну. Она сидела у водопойной колоды и о чем-то разговаривала с Седельниковой.
— Иди-ка сюда, Коншаков, — хмуро подозвала председательница Саньку. — Садись, рассказывай!
— О чем рассказывать? — Мальчик не очень уверенно подошел к колоде.
— Ты до чего мать довел? От нее жалобу клещами не вытянешь, а тут в слезах прибежала, дрожит вся… Заботник тоже! Нет чтобы мать поберечь…
— Татьяна Родионовна… — Санька подался вперед.
— Знаю твои речи, знаю! Сам по себе жить хочешь. Не рано ли? Со школой вчистую разделался?
— Так пускай другие кто учатся, — выдавил Санька, — а я колхозником буду.
— Колхозником?! — удивилась Татьяна Родионовна. — Да ты как понимаешь? Умею, мол, коня запрячь, за бороной да плугом ходить, косой на лугу помахать — так уже и колхозник! Так то, бывало, и мужик умел делать. Ты вот про землю что знаешь? Вспахал полосу, засеял, и расти, зернышко. А как вспахать — глубоко, мелко? Как пласт обернуть? Какими семенами посеять? Нет, Саня, колхознику теперь много чего знать положено. А ты еще птенец бескрылый…
— Тятька мой тоже семилетку
— Я-то знаю, — обернулась Татьяна Родионовна. — А ты вот, видно, плохо знаешь его. Егора ли Платоныча вина, что он всего три зимы учился? Ему уж за тридцать было, а он, как школьник, к Андрею Иванычу бегал, упущенное наверстывал… Ну вот что, — поднялась председательница: — от конюшни тебя придется пока отставить. Раз мать сказала — ходи к учительнице, бери уроки… А тебе, Василиса, я другого подручного найду.
Санька взглянул на Седельникову. Та только развела руками: мол, какой может быть разговор, если приказано.
Мальчик уныло поплелся прочь от конюшни.
Вновь засеял мелкий, назойливый дождь. Деревья, опустив мокрые листья, стояли понурые, земля была вязкой, мягкой.
«К председателю сбегала, нажаловалась, — с обидой подумал Санька про мать. — Думает, все по-хорошему у нас… А вот знала бы…»
Он в нерешительности остановился около дома. В избу заходить не хотелось. Встретится мать, опять начнутся разговоры…
— Чего мокнешь, как ракита в поле? — выглянула из окна Евдокия. — Заходи, обсушись.
Санька вошел, присел у порога.
— Что, младший конюх, вычистили тебя? — шепнул ему Петька. — А тоже — я, я, незаменимый…
— Все опекают, Саня, развернуться не дают, — заговорила Евдокия. — А ты за меня держись, я тебе дело найду.
— Тетя Дуня, — помолчав, спросил Санька, — а на сапожника там как… долго учиться надо?
— Чего там долго… Через три месяца и к делу встанешь. — Она посмотрела на ребят: — Чего вы дуетесь! По грибы бы сходили. Самая пора.
— Верно, Коншак, пойдем! — обрадовался Петька. — Степка всю «векшинскую бригаду» в Субботинскую рощу повел. Еще наши места покажет.
Санька согласился — в лесу можно пробыть до самого вечера.
Через час они добрались до рощи.
Первое же деревцо, которое Санька слегка зацепил плечом, осыпало его частыми крупными каплями. Он отпрянул в сторону, но тут мокрая ветка крушины мазнула его по лицу.
По макушкам деревьев пробежал ветер, и вновь Саньку обдало, как из душа.
Но он вскоре притерпелся к этому.
В лесу было тихо, прохладно. Рдели кровавые волчьи ягоды, часто встречались крупные синие ягоды голубики, прозрачные созвездия брусники, на полянах цвели влажные лиловые бессмертники.
От трухлявых пней пахло скипидаром, далеко были видны красные, в белых крапинках шапки мухоморов. Санька ходил быстрым, легким шагом, остро пронизывал глазом перелески, старался не пропустить ни одной полянки.
Но на каждом шагу кто-нибудь из векшинцев пересекал ему дорогу, кругом аукались, перекликались. Санька отошел подальше в сторону. Но грибы сегодня не баловали мальчика.