Стожары
Шрифт:
Напав на свою излюбленную тему — о рыбалке, Петька уже не мог остановиться. На голавля сейчас самый клев. Идти надо к Черному омуту, под вечер. С ними еще собирался Тимка Колечкин. Но лучше его не брать — распугает всю рыбу…
— Про голавлей потом, — перебил его Санька. — Где моя пилотка? Тебя кто просил хапать ее без спросу?
— Так ты же сам мне позволил поносить ее. Еще третьего дня. Вспомни-ка!
— А сейчас где она? Покажи.
— Не переживай, Саня. Пилотка твоя в целости, дома у меня. В момент доставлю, — засуетился
Офицерская суконная пилотка, подарок раненого лейтенанта из госпиталя, куда Санька возил подарки от колхозниц, была гордостью мальчика. Почти новенькая, с эмалированной красной звездочкой, пилотка пришлась ему как раз впору, и он носил ее, как и положено по воинскому уставу: сдвинув на левый висок, приподняв на два пальца над бровью.
Мальчишки завидовали Саньке и часто выпрашивали у него поносить пилотку. Санька не отказывал.
Петька в обмен на пилотку не раз предлагал Саньке свою новенькую клетчатую кепку или перочинный нож вместе с роскошной расческой из пластмассы. Но Саньку не прельщали все эти блага, и Петьке доставалось только время от времени поносить пилотку день-другой.
Прошло пять минут, а Петька не появлялся. Санька заглянул через окно в избу. Там никого не было.
«Наверное, через двор убежал. Куда бы это?» — подумал Санька и оглядел улицу.
У колодца, за высокой кучей длинных ошкуренных бревен, похожих на огромные восковые свечи, он услышал ребячьи голоса.
Санька обогнул бревна и увидел Петьку и Тимку Колечкина. Они играли в бабки.
Петька только что метнул по кону тяжелой свинчаткой, и бабки, как вспугнутая воробьиная стая, взмыли в воздух и рассыпались по сторонам. Он собрал их и ссыпал в кепку, уже и без того доверху набитую бабками. Тимка с завистью посматривал на Петькин выигрыш.
— Так! — присвистнул Санька. — С Тимкой связался!
— Пристал, понимаешь, отбою нет: сыграй да сыграй с ним. Ну, я показал класс. Пусть учится, пока Девяткин жив. — И Петька потянулся к бабкам.
Но Санька опередил его, схватил кепку, вытряхнул бабки к ногам Тимки и шагнул к Девяткину.
Петька благоразумно отступил немного назад. А Санька, заложив руки назад, все шел и шел прямо на него. Петька прибавил шагу. То же сделал и Санька. Вдруг Петька затрусил к дому. Но бегать он был не мастер, и Санька в несколько скачков отрезал ему путь, заставил бежать вдоль улицы.
Неизвестно, чем бы кончилось это преследование, если бы Петька не заметил Санькину мать.
— Здравствуйте, тетя Катя! — закричал он, подбегая к ней.
— Здравствуй, если не шутишь. Куда это гоните, как на пожар?
— А мы трехкилометровку бежим… на спор. Санька все задавался — я, я… неперегонимый. Сами видите, кто впереди… — Пунцовый Петька перевел дыхание.
Нет, Катерина встретилась очень кстати. При ней Санька, конечно, не посмеет тронуть его и пальцем.
— Что ж, Саня, первенство уступаешь? — спросила мать.
— Будет ему первенство… —
— Вот он всегда так, тетя Катя… проиграет и сердится. — И Петька, на всякий случай держась поближе к Катерине, все дальше уходил от Саньки и посмеивался: кто же не знает, что Коншак горяч, но отходчив и к вечеру обо всем забудет!
К Саньке подошел Тимка.
— Чего вы с Девяткиным не поделили? — спросил он.
— Пилотку он мою взял… не отдает до сих пор.
— Так он же ее обронил… на участке у Векшина.
— Как — на участке? Ты откуда знаешь? — остановился Санька.
— Да мы вместе туда лазили. — простодушно признался Тимка и покраснел. — За клубникой! А она еще зеленая, кислая, скулы сводит… И на деда Векшина чуть не напоролись.
— Тимка ты Тимка, коровка божия! — только и нашелся сказать Санька.
Но история с пилоткой на этом не кончилась.
Вечером, наспех перекусив, Катерина ушла на заседание правления колхоза, где сегодня шла речь о сенокосе. Детям она наказала ужинать и пить чай без нее.
Феня поставила самовар, и молодые Коншаковы сели за стол.
Не успел Санька выпить первый стакан, как в избу вошла Маша Ракитина.
— Здравствуйте! Чай да сахар вам, — сказала она.
— Милости просим, — степенно ответила Феня. — Садись с нами чай кушать.
— Спасибочки, я уже дома пила.
Но Феня, как и полагается гостеприимной хозяйке, поставила к столу табуретку, обмахнула ее тряпкой и налила чашку чаю.
Маша еще раз отказалась для приличия, потом присела к краешку стола.
Санька ее не замечал, шумно отхлебывал из стакана чай и косил глазами в газету.
Маша поставила блюдце на кончики растопыренных пальцев, подула на обжигающий чай.
— А мы скоро сенокосничать будем, — певуче сообщила она Фене: — и мальчишки все и девчонки. Теперь совсем рано вставать придется, с первыми петухами. Нас сама Татьяна Родионовна позвала. Обязательно, говорит, приходите, очень вас просим, никак нам без вас с сенокосом не управиться…
— А я что говорил! — не выдержал Санька, хотя он и дал себе слово не разговаривать с Машей. — Не время сейчас в бирюльки играть. В колхозе и поважнее дела есть. Ну, а насчет «очень вас просим» — это уж ты прибавила.
Маша и глазом не повела на Саньку и продолжала рассказывать:
— «Сенокос у нас, — говорит Татьяна Родионовна, — большой, а вы наши самые первые помощники, и на вас вся надежда».
— А мне можно в помощники? — попросилась Феня.
— Четвертому классу, пожалуй, можно. Мы вас сено шевелить поставим.
— Кто это «мы»? — спросил Санька.
— А наша бригада, векшинская.
— Интересно знать, — усмехнулся Санька, — что вы делать будете на сенокосе?
— Известно что… сено сушить, косить…