Страдания графа Моргена
Шрифт:
В комнате под крышей башни безраздельно царила влажность, а художник многие годы страдал ревматизмом. Суставы ему выворачивала боль, а душу одиночество. Лишь узкое окно в комнате выходило на юг, прямо на вересковья. Художник глядел на бескрайнюю равнину и страдал.
Неподалеку от окна, там, куда в полдень падал наиболее подходящий для работы свет, стоял подрамник с растянутым полотном. Художник не знал, чего от него ожидают. До сих пор граф Мортен не соблаговолил высказаться на сей счет. Правда, время от времени он заходил в
Неожиданно скрипнул засов, заскрежетали петли. В комнату ступил граф Мортен собственной персоной. Он был таким же бледным, как растянутое на станке полотно.
– Приветствую тебя, мэтр, - сказал он.
– Господин...
– Художник согнулся в глубоком поклоне. Настолько глубоком, насколько позволяли ревматические суставы.
Мортен подошел к окну, однако предварительно плотно окутался пурпурной пелериной. Темные тучи за прорезью окна быстро бежали по небу, словно куда-то спешили.
– Надеюсь, тебе не наскучило мое гостеприимство, мэтр?
– Граф не отрывал глаз от затянутого тучами неба. Он подумал, что люди подобны тучам. Их тоже неустанно гонит какой-то ветер предназначения.
– Как может наскучить то, чего нет? Я сижу в этой затхлой, влажной норе много дней и...
– Действительно, здесь влажно, - буркнул граф. Он оторвал глаза от туч и взглянул на стены, покрытые толстым слоем плесени. Потом пожал плечами; Климат такой.
– Я знаю свои права, господин...
– Necessitas non habet legem, мэтр. У необходимости нет закона.
В тот день граф был неразговорчив, и это неизвестно почему сильно обеспокоило художника.
– А знаешь ли ты, мэтр, что в действительности отличает человека от обычной скотины?
– Разум?
– рискнул художник.
– Нет. Способность получать удовольствие от собственного страдания. От чужого, впрочем, тоже.
– Из этого следует, что я не человек.
– Это твое мнение, мэтр.
– Зачем ты все это мне говоришь, граф?
– Узнаешь. Узнаешь уже сегодня ночью.
– Я - уважаемый художник, господин! Я написал портрет супруги князя...
– И его любовницы, знаю. С той поры князь воспылал странной любовью к изящному. Ну и стал покровителем и меценатом твоего искусства. Однако не обольщайся, мэтр, думая, будто Сорм сделает что-либо, чтобы вытащить тебя из Кальтерна. Ты не настолько значительная персона, чтобы князь рискнул торговаться с таким сильным соседом, как я. Очень грустно знать, сколь часто любовь к искусству проигрывает выгоде.
– Я бы не был столь уверен...
– Замолчи. У моего терпения есть свои границы, как и у всего на этом свете. А кажется, группа юных недоумков проталкивает идею мира без границ... Глупцы. Однако, возвращаясь к тебе... мне наскучили твои дерзости. Не забывай - твоя жизнь и смерть в моих руках,
– Но чего ты, собственно, хочешь, господин? Что я должен для тебя написать?
– Уж конечно, не портрет моей любовницы. До чего же скучны бывают бездельничающие художники...
– Что должно произойти этой ночью, господин?
– спросил художник.
Граф вышел, ничего не ответив.
Храбрость не была сильной стороной художника. Он был человеком простым, и если б не головокружительное стечение обстоятельств, быть может, до конца дней своих подковывал бы лошадей, как его отец и дед. Однако сложилось так, что отец художника был убежден в том, что его сын - ублюдок. И это никак не способствовало расцвету родительско- сыновней любви. В результате интересы будущего художника свернули на совершенно другие пути, максимально, разумеется, далекие от кузнечно- подковывательной колеи. Искусство - это чистая случайность.
4
Подвалы были густо напоены влагой, но на сей раз художник заботился не о своих суставах. Скорее уж опасался за голову, так как этот орган имеет в жизни гораздо большее значение.
Факел давал мало света, и художник, прикованный к стене цепями, тяжкими, как укоры совести, даже не видел лица своего истязателя. Свистнул бич, заканчивающийся свинцовым шариком, и узник почувствовал пронизывающую боль.
– Не забудь присыпать ему раны солью.
– Голос графа Мортена шел откуда-то из тьмы.
После первого часа художник перестал ощущать боль. Он перестал вообще что-либо ощущать. Ему казалось, что душа покинула его тело и повисла над ним, словно в задумчивости, полной мягкой иронии. Ибо, что есть тело? Так, ничего не стоящая оболочка, "ящик". Правда, ведь существовал еще и ящик Пандоры...
Душа художника запросто проникла сквозь толстые стены замка Кальтерн и порхнула на свободу, к вересковью.
"Значит, я умер", - с удивительным безразличием подумал художник, учитывая последний факт.
Но он не умер. Ведро ледяной воды вернуло его к жизни. Он обрел сознание без всякой радости.
– Ты хотел умереть, маляр, - говорил граф. Его голос, казалось, доходил до художника из дальнего далека.
– Не забывай: не только ты мастер своего дела.
Палач взялся за прижигание.
– Не-ет!
– крикнул художник. Его голос перешел в стон.
В воздухе разлился неприятный запах паленого мяса.
– Мой палач - гений, - как ни в чем не бывало продолжал Мортен.
– Его искусство оценил даже некий инквизитор, гостивший у меня, а он не был профаном, поверь. Я готовил своего палача к его сложному ремеслу с детства. Он с младых ногтей подвергался самым изысканнейшим истязаниям, чтобы ознакомиться с будущей профессией, так сказать, изнутри. Поэтому его тело так деформировано... Юные кости очень легко растягиваются... Но зато его руки нежнее лепестков горных фиалок.