Страх и трепет
Шрифт:
На моё несчастье она лишь указала мне на календарь:
— Не забудьте, что папка должна быть закончена к концу месяца.
Уж лучше бы она выбранила меня.
Прошло ещё несколько дней. Я была словно в аду: числа с запятыми и десятыми долями вихрем неслись мне в лицо. В моём мозгу они превращались в сумрачную магму, и я уже не могла отличить их друг от друга. Окулист сказал, что зрение тут ни при чём.
Раньше я всегда восхищалась спокойствием и пифагорейской красотой цифр, теперь же они стали моими врагами. Калькулятор тоже желал мне зла. В числе моих психомоторных
А поскольку, все это усугублялось моей редкой бестолковостью к цифрам, то, наверное, я со своим калькулятором выглядела весьма забавно. На каждую новую цифру я смотрела так же удивлённо, как Робинзон, встретивший индейца на необитаемом острове, затем моя окоченевшая рука пыталась повторить её на клавиатуре. Для этого я то и дело смотрела то на бумагу, то на дисплей, чтобы удостовериться, что ни одна запятая или ноль не затерялись по дороге. Но не смотря на тщательные проверки ошибки были просто колоссальными.
Однажды, с трудом стуча по кнопкам, я подняла глаза и встретила удивлённый взгляд моей начальницы.
— В чём дело? — спросила она меня.
Чтобы её успокоить, я рассказала о синдроме картофельного пюре, парализующем мои пальцы, решив, что эта история вызовет симпатию ко мне.
Но единственное, чего я добилась своей исповедью, был вывод, читавшийся в величественном взгляде Фубуки: «Теперь ясно, она действительно умственно-отсталая, этим-то все и объясняется».
Приближался конец месяца, а папка оставалась все такой же толстой.
— Вы уверены, что не делаете этого нарочно?
— Совершенно уверена.
— Скажите, много ли… в вашей стране таких людей, как вы?
Я была первой бельгийкой, которую она встретила. Всплеск национальной гордости заставил меня сказать правду:
— Ни один бельгиец на меня не похож.
— Меня это успокаивает.
Я засмеялась.
— Вам смешно?
— Вам никогда не говорили, Фубуки, что мучить умственно отсталых стыдно?
— Говорили. Но меня никто не предупреждал, что один из них окажется у меня в подчинении.
Я ещё пуще рассмеялась.
— Я всё-таки не понимаю, что вас так веселит.
— Это у меня нервное.
— Сосредоточьтесь лучше на вашей работе.
28 числа я объявила о своём решении не уходить вечером домой:
— С вашего разрешения я проведу несколько ночей на своём рабочем месте.
— Ваш мозг более эффективно работает в темноте?
— Будем надеяться. Может быть так у меня будет лучше получаться.
Я легко получила её разрешение. Случаи, когда работники оставались на работе по ночам были нередки, если необходимо было уложиться в срок.
— По-вашему, одной ночи будет достаточно?
— Конечно, нет. Я рассчитываю вернуться домой не раньше 31-го.
Я показала
— Здесь всё, что мне нужно.
Когда я оказалась одна в стенах Юмимото, меня охватило лёгкое опьянение. Оно быстро прошло, когда стало ясно, что ночью мой мозг работал не лучше. Я трудилась без передышки, но моё рвение не давало никакого результата.
В четыре часа утра я быстро умылась и переоделась в туалете. Выпив крепкого чая, я вернулась на рабочее место.
Первые служащие прибыли в семь утра. Час спустя пришла Фубуки. Она взглянула на папку затрат с проверенными досье и, увидев, что она так же пуста, покачала головой.
Одна бессонная ночь сменилась другой, но всё было по-прежнему. В голове у меня был все такой же туман. Однако, я не отчаивалась. Необъяснимый оптимизм придавал мне храбрости. Так, не отрываясь от моих расчётов, я затевала разговоры с моей начальницей на совершенно отвлечённые темы:
— В вашем имени есть слово «снег». В японской версии моего имени есть слово «дождь». Мне кажется это знаменательным. Между вами и мной такая же разница, как между снегом и дождём, что не мешает им обоим состоять из одной и той же материи.
— Вы действительно думаете, что вас и меня можно сравнивать?
Я смеялась. На самом деле, это был нервный смех от недосыпания. Иной раз меня охватывала усталость, приступы безнадёжности, но, в конце концов, всё заканчивалось смехом.
Бочка Данаид не переставала заполняться цифрами, утекавшими сквозь мой дырявый мозг. Я была Сизифом бухгалтерии, этаким мифическим персонажем, я никогда не отчаивалась и в сотый и тысячный раз бралась за неумолимые вычисления. Между тем в этом было какое-то колдовство: я ошиблась тысячу раз, это было бы похоже на повторение одной и той же мелодии, если бы мои ошибки не были всегда разными, при каждом пересчёте я получала новый результат. Это было почти гениально.
Нередко между двумя расчётами я поднимала голову, чтобы посмотреть на ту, что обрекла меня на этот каторжный труд. Её красота очаровывала меня. Единственное что, вызывало у меня сожаление, были её опрятно прилизанные средней длины волосы, уложенные неподвижной волной. Их непреклонность, казалось, говорила: «Я — женщина руководитель». Тогда я предавалась моему любимому занятию: мысленно ерошила ей волосы. Я давала свободу этой иссиня-чёрной шевелюре. Мои невидимые пальцы придавали ей изящно-небрежный вид. Иногда, я, совсем расшалившись, приводила её причёску в такой состояние, словно она только что провела бурную ночь любви. Такая жестокость придавала её красоте возвышенность.
Однажды Фубуки застала меня за моим воображаемым причёсыванием:
— Почему вы на меня так смотрите?
— Я думала о том, что по-японски слова «волосы» и «бог» звучат одинаково.
— "Бумага" тоже, не забывайте. Займитесь своим досье.
Мои мозги все более размягчались. Я всё меньше и меньше понимала, что можно говорить, а что нельзя. Однажды когда я пыталась найти курс шведской кроны на двадцатое февраля 1990 года, мой рот заговорил сам по себе:
— Кем вы хотели стать в детстве?