Страх
Шрифт:
– Может, я его сам?.. Одним ударом на хрен завалю?
Наждак посмотрел на его ведерный кулак и ему расхотелось доставлять Цыпленку такое редкое удовольствие. К тому же и Савельич инструктировал иначе. "Пусть подольше помучается, - сказал он ему при расставании.
– Чтоб как в аду было. Трусам и шестеркам - самая жуткая смерть".
– Иди на воздушок, - скомандовал он Цыпленку.
Продышись. Охолонь.
Полуметровой кроссовкой Цыпленок зло лягнул всхлипывающего в луже Тимура и тяжко прошлепал на выход. От каждого его шага стонали и вздрагивали
– Кранты, Наждак?
– женским голоском спросили из-за спины.
Не оборачиваясь, Наждак огрызнулся:
– Я тебе где сказал стоять?
– На стреме.
– А какого ты здесь?..
– Так все ж уж! Он же ж...
– Не твоего ума дело!
Наждак резко обернулся и сразу наткнулся на умоляющие глаза.
– А-а, Нос, и ты, петух, тут, - просипел в пол Тимур.
Маленький, словно подтверждая прилипшую к нему кличку, засопел длинным, сосулькой нависающим над губой носом и взмолился:
– Наждак, миленький, подари мне его... Ну хоть на десять минут подари...
– Я... я петухом никогда не был, - потвердел голосом Тимур и перевалился на спину.
– Ты ж знаешь, Наждак... Не по-воровски это...
– Я хочу, - простонал Нос.
Сухие, навек обветренные губы Наждака не разжались. Он молча повернулся и вышел из комнаты.
– Не тр-ронь, сука опущенная!
– взвизгнул Тимур.
Наждаку почему-то почудился во рту вкус глинистого черного хлеба, которым поделился как-то с ним Тимур. Тогда их нары в колонии были еще рядом, а Наждак только-только вышел из дисциплинарного изолятора и еле стоял на ногах после тощей пайки. Хлеб пах мышами и горчил, но он глотал его с такой жадностью, с какой в детстве не ел свое любимое фруктовое мороженое. Но где это детство и где мороженое? И во что можно верить, если даже Тимур, старый кореш, которого он с трудом, еле уговорив Савельича, привлек в банду, на первом же шухере раскололся и дал деру, оставив их на голом асфальте под ментовскими пулями?
– Не-е тр-ронь!
– катался по полу и брыкался за его спиной Тимур.
Худосочный Нос не издавал ни звука. Звуки должны были начаться позже.
Воздух улицы охладил запылавшие щеки Наждака. Он тяжко сошел со ступенек на землю и чуть не испугался.
Из тьмы выползло что-то огромное и хрипло дышашее.
– Я канистру пры-ыпер!
– радостно сообщил Цыпленок.
"Надо же, какой шустрый!
– удивился Наждак.
– Может, и вправду надо было дать ему завалить Тимура. А то этот Нос..."
– Обливай, - коротко скомандовал он.
Цыпленок ходко обошел дом, грохнул оземь пустой канистрой, тупо посмотрел на огонек сигареты, точечкой пульсирующей во рту у Наждака, и поинтересовался:
– Кликнуть Носа?
Наждак молча повернулся на светящееся оконце, вырвал сигарету изо рта и стрельнул ею в это желтое пятно. Бензин ахнул, разом объял пламенем дом и отбросил на пару шагов Цыпленка. Наждак вытерпел жар, хотя кожа лица как-то враз заболела, заныла, но от огня не отвернулся.
Зато увидел, как вылетел из двери Нос со спущенными
– Ты что, Наждак?! Ты что?!
– в воздухе запричитал Нос.
Я ж мог сгореть!
– Это не я, - сухо ответил Наждак.
– Случайной искрой подожгло.
11
Фраза из великой песни "Нас утро встречает прохладой"
казалась безнадежной мечтой. На рассвете уже было жарко и
хотелось бежать к реке, озеру, пруду, к любой спасительной
воде. Но вместо этого Тулаев ехал в Бутырскую тюрьму.
Как ни торопил его Межинский, попасть туда вчерашним вечером Тулаев так и не смог. Уже почти ночью он все-таки разыскал этого неуловимого майора внутренней службы и договорился о встрече на утро.
У входа в здание, под номером которого значилась Бутырская тюрьма, висела странная доска "Мебельная фабрика". Поначалу Тулаев решил, что это маскировка, но когда мимо него тяжко протопал охранник в черном камуфляже и вошел в здание чуть дальше, то он понял, что ошибся. Просто мебельная фабрика и тюрьма стояли встык, и каждый, кто не знал о существовании Бутырки, думал, что все это длинное здание - фабрика.
Тулаеву выписали пропуск, сделав целые две ошибки в его фамилии, но он с ними прошел через оба КПП, внешнее и внутреннее, а уж потом через двор, обнесенный высоченной кирпичной стеной, в административный корпус.
Майор принял его настороженно. Худенький, совсем не похожий на человека, который может внушить страх убийцам и насильникам, он беспокойно ерзал на стуле, дважды прочел все слова из удостоверения, протянутого Тулаевым, но все равно не оттаял.
– К сожалению, начальник тюрьмы в отпуске, - посетовал он.
– А без него я не могу организовать вам свидание с имээновцем.
– С кем?
– не понял Тулаев.
– А-а, ну да...
– смутился майор.
– Это наши сокращения. ИМН - это исключительная мера наказания. Грубо говоря, вышак. Все, кто получил ИМН, у нас так и называются - имээновцы.
– Но вам же звонили, - напомнил Тулаев.
– Звонить-то звонили, но мне нужна бумага. Мало ли.
– Это серьезно?
– Конечно. Вот ведь, к примеру, войска в Чечню в свое время ввели и войну начали, а все указания по этому поводу давали только устно. Пойди теперь докажи, на основе чего все это началось. Вроде как сами военные решили маленько повоевать...
– Хорошо, - согласился Тулаев.
– Разрешите я от вас позвоню...
Через пять минут он с интересом наблюдал за майором, который с окаменелым лицом разговаривал с министром внутренних дел и, кажется, все никак не мог в это поверить.
– Есть, - тихо закончил он разговор, положил мокрую трубку на рычажки, помолчал и все-таки решился: - Ладно. Встреча состоится. Вы в каком качестве будете с ним беседовать?
– Как журналист, - нащупал Тулаев в кармане джинсов удостоверение корреспондента какой-то не очень известной газетенки.