Страх
Шрифт:
А может, они просто стали больше. С такими глазами продавщица казалась уже ученицей не седьмого, а шестого класса.
– Вы, наверно, на каникулах подрабатываете?
– не сдержался Тулаев.
– Не-ет, - тем же недоуменным тоном наполнила она ответ.
– Мне уже восемнадцать лет.
– И вам нравится жить среди этих сопок?
– А что делать? Кому-то же надо здесь служить. А у меня папа - старший мичман, боцман на лодке. Здесь все женщины так и говорят: "Мы служим".
Под грохот двери,
– Машенька, что у тебя из флотской минералки есть поприличнее? потирая ладонь о ладонь, спросил самый здоровенный из подводников.
– Вот "Смирновскую" привезли, - обернулась она к строю бутылок на витрине.
– Не-е, эт ерунда!.. Ее в Польше гонят! Пусть ее сами поляки хлещут!
– А наше что?
– Вот питерский розлив есть...
– Это дорого.
– Вот мончегорский розлив...
– Кто-нибудь уже покупал?
– Да-а, - почему-то покраснела она.
– Выжили?
– Чего ты пристал?
– оборвал его второй подводник, маленький и пухленький. На его пивном животике полы реглана от пуговицы к пуговице выписывали буквы "о".
– Гробов же по поселку не носили. Берем мончегорскую...
Они расплатились "керенками" и пошли к двери, а третий подводник, доверительно склонясь к продавщице, что-то нашептывал ей. То ли из сочувствия к его тайне, то ли из-за природной отзывчивости, но продавщица тоже чуть наклонилась к нему. Веснушки снова исчезли с ее лица.
– Эдик, пошли!
– позвали шептуна от двери.
– Водка стынет!
При слове "водка" продавщица отпрянула от собеседника,
поправила чуть сползшую вперед шапочку и внятно произнесла:
– Ну не могу, Эдуард Эдуардович! Хозяин строго-настрого
запретил в долг давать товар...
Подводник ответил ей хриплым шепотом. Ни единого слова Тулаев не расслышал.
– Нет-нет, не могу, - повторно посопротивлялась продавщица.
– Вот завтра вам "керенки" дадут, тогда и приходите...
– Эдик!
– снова проорали от двери.
– Ты ж еще звонить
хотел! Мы с такими темпами с тобой и до вечера к столу не
доберемся!
Таинственный Эдик распрямился в пояснице, хмуро стрельнул взглядом по Тулаеву, и тот чуть не вскрикнул. На него своими строгими глазами смотрел Комаров: усы, лоб с залысинами и... Нет, мундира с блюдцем ордена и гирляндой медалей не было, но и без них лицо казалось до боли знакомым. До того знакомым, что Тулаев чуть не поздоровался с ним.
Второй тротиловой шашкой грохнули двери. В магазине они опять остались вдвоем с продавщицей, и, пока не грохнула третья шашка, Тулаев выстрелил вопросом:
– Хороший
– Кто?
– Ну вот этот усатый подводник...
– Знакомый, но не хороший, - посмотрела она сквозь стекло витрины на удаляющуюся кожаную троицу.
– Вы так считаете?
– Я не хочу о нем говорить.
– Почему же?
– Ну вот не хочу и все.
– Значит, он вас обидел...
– Это мое личное дело.
– Так он холостяк?
– наводящим вопросом, хоть и не хотел того, ужалил Тулаев.
– Я не о том говорю, - вспыхнула продавщица.
– Нужен он мне!.. Он у меня как-то в долг товар взял. До сих пор не рассчитался. И у отца моего занимал. Еще в застой. Советскими рублями...
– И до сих пор не отдал?
– Да вы что!.. Он половине базы должен...
– Настолько фанатично любит деньги?
Продавщица помялась, посмотрела на молчащую дверь и после паузы все-таки ответила:
– Скорее жена его любит деньги. Жуть как любит! А он... Он, наверное, тоже...
– А звонит он тоже в долг?
– Как получится.
– Надо же!
– хлопнул себя по лбу ладонью Тулаев.
– Я тоже позвонить должен. А где этот... пункт?..
– А вон за тем домом, - показала на спины удаляющейся троицы продавщица.
– На первом этаже. Там все сразу: и почта, и телеграф, и междугородный телефон...
– Набор есть?
– Нет, только по заказу. У нас же все через Мурманск идет...
Выйдя из магазина, Тулаев с немалым усилием попридержал дверь, уважительно посмотрел на две чудовищные пружины, которые и рождали хлопок-взрыв, и только теперь догадался, для чего они здесь, - чтобы впускать зимой как можно меньше холодного воздуха вовнутрь магазина. А зима здесь, говорят, бывает и по двенадцать месяцев в году.
Кожаные регланы скрылись за углом дома. Торопливыми пальцами Тулаев застегнул замок-молнию своей серой куртки. Ветер, дующий на южный берег Северного Ледовитого океана, был все-таки более северным, чем южным. Спиной он ощущал на себе взгляд продавщицы. Для нее он, скорее всего, так и остался журналистом. Неплохо для начала.
Но почему же внутри не ожил придурок? В кабинете у секс-бомбы, жены адмирала, он хоть немного пошевелился, а рядом с продавщицей, как ее?.. Машенькой... Да, Машенькой, даже не подал признаков жизни. Конечно, удар, нанесенный Ларисой, не мог не сделать этого придурка инвалидом. Но ведь полчаса назад он же проснулся, пару раз дернулся и чуть не получил драгоценный поцелуй. Почему же в магазине от него не осталось и следа? Неужели он умер окончательно?
Не сдержавшись, Тулаев обернулся. Никто из-за витрины ему в спину не смотрел. За прилавком было пусто. И в душе тоже сразу стало как-то пусто. Так пусто, что он чуть не забыл, куда же направлялся.