Страх

Константинов Владимир Иванович

Телохранитель ушел. Виктор Ильич сел в кресло качалку. С веранды открывался прекрасный вид на море. Сегодня на море был полнейший штиль. Ровная поверхность искрилась в лучах заходящего солнца.

Красиво, ага. Природа. Но от моря веяло этой… Враждебностью. Веяло враждебностью, ага. Чужое. Все чужое. И море чужое и все такое. Зачем? Ведь и в Сочи ни сколько ни того. Такие места есть, что… Или в Крыму. Там за бесценок можно. Зачем такие деньги. Непонятно, ага. Эту дачу в Италии посоветовал ему купить Лебедев. Престижно. У него, Сосновского, этого… Престижа этого. Хоть отбавляй, ага. А тут зачем? Деньги такие зачем? Этому дураку не жалко… Не свои, не жалко. Вот купил. Два года как того. А много он здесь? Первый раз всего. А охране

плати, прислуге плати. Деньги, они тоже счет… А как же? А то никаких ни того. Зря купил и вообще. Приехал, думал… Отдохнуть думал. Кого там. И здесь никого, ничего. Этот стал каждую ночь, ага. Дьявол или как там его. Сядет, уставится этими… Как их? Красными… Зрачками, вот. Уставится красными зрачками и ещё издевается. Нахал! Им там чего… У них время не меряно. А тут… Тут каждая минута на вес этого… Как его? Золота, вот. На вес золота. А попробуй не поспи? Это одну… А если каждую? Тут не то, чтобы… И бросить нельзя. Не на кого это… Не на кого положиться. Все сам. Вот выкроил… Недельку выкроил. Но и здесь тоже самое. В первую же ночь этот, ага.

Виктор Ильич поймал себя на мысли, что думает о ночном госте не как о плоде своего больного воображения, а как о реальном персонаже в его жизни.

Черт знает что! Так и с ума можно, ага. А что если правда?! Что если он правда он? На самом деле?! Что тогда? Тогда отвечать и все такое?

И Сосновскому стало совсем нехорошо. Так нехорошо, что хоть ложись и помирай. Вспомнились годы, когда он ещё был мэнээсом.

Вот было время. Денег от получки до получки. Да разве в них того?… Зато на этой… Зато на душе было… И думалось. Легко думалось. И по ночам. Не то что. А сейчас вокруг телохранители, своя эта… Своя система безопасности, ага. А страшно. Как ночь, ага, так страшно. Измучился. Может, к врачам? Нет. Просочиться, засмеют. Скажут — олигарх того этого. Нет, к врачам не того. Что же, ага? Делать чего? О-хо-хо! Здесь запсихуешь. А тут ещё с кассетой этой? Может быть провокация? Кто его, ага… Кто знает. Кто-то продать подороже? Все на всем, ага. Дармоеды! Работать не того, а деньги дай. Любым способом. А все равно нехорошо, тревожно и все такое. Неужто завелся кто? Ведь на тысячу раз, пока в команду, ага. Неужели просмотрели? Варданян говорит, что эта… Как ее?… Информация, вот. Говорит, что информация точная. Попадет к тому же Потаеву, ага. Так распишут — себя не узнаешь. И Лебедев встревожен. Если чего, то он тогда. Все раскроется. А так красиво было, задумано было. С оппозицией этой. Красиво! Как бы там чего, а у них все равно все… Под контролем все равно. А эти дураки поверили. Но если кассета — правда, то все может того… Наружу может. Этого допустить не того… Никак нельзя.

Сосновскому очень захотелось закурить. Вообще-то он был некурящим. Но в такие вот минуты позволял себе выкурить сигарету.

— Дружочек, — позвал он.

Через мгновение рядом появился телохранитель.

Будто из-под земли того… Вырос, ага. Виктор Ильич всегда поражался их способности вот так вот. Школа!

— Слушаю вас, Виктор Ильич, — почтительно сказал телохранитель.

Как же его? Гриша? Нет, все же, пожалуй, Дима. Впрочем, какая в принципе. Имярек. Служит исправно, и пусть себе.

— У тебя, дружочек, сигаретки… Не найдется сигаретки?

— Конечно, Виктор Ильич. — Телохранитель достал пачку «Мальборо», протянул Сосновскому.

Тот взял сигарету. Проговорил:

— Больно дорогие куришь. Сигареты куришь.

— К хорошему быстро привыкаешь, Виктор Ильич. — Телохранитель чирнул зажигалкой, поднес Сосновскому. Руки его заметно дрожали.

Виктору Ильичу это нравилось. Когда почтительность, когда вот так вот. Нравилось.

— А чего руки? Кур что ли? — пошутил он, прикуривая.

— Это от волнения, Виктор Ильич.

— От волнения — это нормально. Плохо, если того… Если с похмелья. А? — Сосновский рассмеялся.

— Да, — кивнул телохранитель. — Я с вами совершенно согласен.

— Спасибо

тебе, дружок! Ты того… Ты ступай, ага.

Телохранитель исчез. У Сосновского заметно поднялось настроение.

Вроде и разговор так себе. Зряшный, ага. А настроение, того. Экий молодец! Надо ему премию. Выписать надо. Таким надо. Не жалко.

И море теперь не казалось Виктору Ильичу враждебным. Оно было ласковым, безмятежным, успокаивало.

Может, искупаться? Уже три дня, как, а ни разу. Надо плавки, ага. Зачем? Здесь все его — и дом, и пляж. Можно и так.

И Сосновский быстрыми шажками засеменил к морю. Следом направились трое телохранителей. На берегу он разделся. Телохранители, переглянувшись, последовали его примеру. Виктор Ильич широко раскинул руки, подставив ладони солнцу, закрыл глаза, долго стоял без движения. Это он называл медитацией. Обнаженное его тело являло собой жалкое, даже удручающее зрелище, особенно в сравнении со стройными и мускулистыми телохранителями. Так Кукрыниксы в свое время изображали америаканских империалистов. Массивное, одутловатое тело с рахитичным животиком, казалось, едва удерживали короткие, тонкие да к тому же кривые ножки. Большая лысая голова из-за короткой щеи, была будто посажена прямо на плечи. Подвижным лицом с тонкими губаи, острым носом и черными, беспристанно бегающими глазками, он походил на филина или сыча. Глядя на него, не верилось, что это тот самый человек, промышленный магнат, могущественный олигарх, без участия которого не проходило ни одно более-менее значительное событие в стране.

Медитация Сосновского продолжалось не менее получаса. Наконец, он глубоко вздохнул, проговорил с воодушевлением:

— Хорошо как! Хорошо! — и вошел в воду по пояс. Принялся приседать, выражая свой восторг возгласами: — О-хо-хо! А-ха-ха! Замечательно, ага! Великолепно!

Плавать он так и не научился. Сколько пробовал, но ни того… Никак. Он испытывал перед водой прямо-таки мистический, ага. Бежал от нее, как черт от этого… Как его? От ладана. Бежал, как черт от ладана. Говорят, что если человек боится, воды боится, то обязательно того… Утонет, ага. Но ему не грозит. Вон сколько вокруг… Слуг вокруг. Каждый за честь и все такое.

Виктор Ильич вышел на берег. Один из телохранителей, тот самый, Гриша или Дима, предупредительно протянул ему махровое полотенце.

— Вот, Виктор Ильич, совершенно свежее.

— Спасибо, ага, дружок! — поблагодарил Сосновский, беря полотенце. Крепко растерся, оделся и бодро зашагал к дому. Настроение заметно улучшилось.

Выпив кофе, Виктор Ильич поднялся к себе в кабинет, набрал номер телефона начальника службы безопасности Варданяна.

— Варданян слушает, — услышал Сосновский знакомый голос.

«Дурацкая привычка того представляться ага», — с неудовольствием подумал Виктор Ильич.

— Здравствуй! Ну, чего там что? Рассказывай.

Голос Варданяна сразу стал почтительным, даже заискивающим. Алик Иванович прекрасно понимал, что босс последнее время, особенно после проколов с братьями Татиевыми и мнимым подполковником ФСБ Кольцовым (Варданян только-что узнал, кто скрывался под этой фамилией) был очень недоволен его работой. Да тот и не скрывал этого. А это могло привести к тому, что генерал мог её потерять. А что значит — потерять такую работу с его-то информированностью? Нет-нет, только не это. Потому, он, как мог, пытался загладить свою вину.

— Здравствуйте, Виктор Ильич! — воскликнул он радостно, будто все время сидел у телефона и ждал звонка любимого шефа, и вот, наконец, дождался. — Как отдыхаете?!

— Да ладно… Чего там, — недовольно проворчал Сосновский. — Ты того… Ты дело, ага.

— Прямо не знаю с чего и начать, Виктор Ильич.

— А ты этого… Начни с главного. Нашли эту… Как ее?

— Нашли, Виктор Ильич. Моим ребятам это стоило больших трудов.

— Это хорошо, ага. Это молодцы! И что там? Действительно, как в письме? Действительно?