Странник
Шрифт:
"Это стоит целого состояния, малыш! Я в таких вещах разбираюсь, поверь мне. Господин Зиддик щедро заплатил за твою невинность, и тебе не за что держать на него обиду!"
Янтарные утренние лучи косо озаряли пески, освещали ворота ангара и неуклюжие и уродливые пристройки. Джим сидел в остывшей за ночь ванне, обмакивая в неё мочалку и водя по плечам и рукам, а из его глаз катились слёзы, капая в ещё не утратившую своих свойств воду. Она могла залечить раны на теле, но ту, что была у Джима в душе, она была залечить не в силах. Она смывала следы прикосновений Зиддика с его кожи, но очистить его от скверны, проникшей вглубь, не могла.
Глава VIII. Спасение
Ахиббо сказал, что их дела плохи: Зиддик увеличил размер дани вдвое, а прибыль оставалась прежней. Нужна была новая статья дохода, и Ахиббо её придумал. Всем своим клиентам он предлагал новый товар — Джима.
Теперь
Чтобы Джим не подцепил какую-нибудь неприятную болезнь, после каждого такого общения Ахиббо пичкал его таблетками, которые, по его словам, уничтожали любую заразу, которая только существовала во Вселенной. Новые обязанности, однако, не отменяли прежних, и Джим по-прежнему мёл пол, смахивал пыль и выдавал воду. Чтобы не испачкать своей белой туники, поверх неё в этих случаях он надевал старый халат. Снова пригодилось лингвистическое устройство: Джиму пришлось выучить двенадцать языков, чтобы излюбленным и постоянным клиентам Ахиббо было приятнее общаться с ним. Некоторые клиенты желали, чтобы Джим танцевал, и Джим делал это — как мог. Одни дарили ему подарки, но жадный Ахиббо отбирал их, а другие скупились — от таких Джим даже мог порой получить затрещину. Не теряя надежды на спасение, он обращался к каждому клиенту с просьбой забрать его отсюда или хотя бы сообщить на Альтерию о том, что он томится здесь, но редко встречал даже просто сочувствие. Кто-то придумывал отговорки, а кто-то отвечал откровенно, что это не его дело. Столкнувшись с таким равнодушием, Джим совсем отчаялся. А Ахиббо наказывал его за такие просьбы. Нет, он и пальцем его не трогал, он просто оставлял его без еды — на день, на два, на три, пока Джима не начинало шатать от слабости. Кармаки ничем не могли помочь, уповать на них не было смысла, и скоро даже их сострадание перестало помогать Джиму. Он понимал, что вся его надежда — приезжие путешественники, но лишь один из десятка относился к Джиму сочувственно. Кое-кто даже обещал, что обязательно сообщит о Джиме в Межгалактический правовой комитет — военизированную организацию, обладавшую правоохранительными, судебными и законодательными функциями; Джим поначалу верил в эти обещания, но, как видно, зря, потому что сколько он ни ждал, спасение не приходило. На это-то равнодушие Ахиббо и делал ставку, и пока что его расчёт оправдывался; всё же Джим не верил, что равнодушием заражено абсолютное большинство разумных существ, населяющих Бездну. Он не верил, что равнодушными были его далёкие сородичи: они просто не знали о нём, а если бы узнали, то обязательно вызволили бы его отсюда. Один из них уж точно не был равнодушен, и это был отец. (В альтерианском языке не было слова "мать" как такового, а отцом назывался тот из родителей, который непосредственно производил ребёнка на свет, и альтерианское понятие отца было по сути эквивалентно земному понятию матери — женщины. Второй родитель, участвовавший в зачатии, назывался просто "родитель", что соответствовало земному понятию отца — мужчины, хотя отцом изредка мог называться и он, и здесь, для того чтобы понять, кем являлся родитель — "матерью" или "отцом", нужен был контекст. Один и тот же альтерианец за свою жизнь мог стать и "мамой", и "папой" в земном понимании этих слов. Но альтерианским словом, которое было написано на медальоне, и которое можно было приблизительно перевести на земные языки словом "папа", назывался исключительно родитель, выносивший ребёнка и произведший его на свет, а значит, молодой альтерианец, чей портрет Джим носил на груди, был по сути его "мамой". Всё это было непривычно для Джима, выросшего на Земле и никогда не видевшего своих соотечественников, ему ещё предстояло разобраться в альтерианской специфике родственных отношений. Впрочем, как он позже узнал, существовали во Вселенной и такие разумные создания, которым для произведения потомства вообще не нужен был партнёр!)
Два раза лавку посетили альтерианцы,
Джим не знал, в чём была причина поспешности, с которой Ахиббо выдворил его из ангара, а если бы узнал, то его сердце разорвалось бы от горя. Дело было в том, что Ахиббо узнал молодого альтерианца, совершившего посадку возле его лавки: это его портрет был у Джима в медальоне. Зрительная память у старого азука была завидная, и он, узнав посетителя, сразу смекнул, какие последствия могла бы иметь его встреча с Джимом. Он принял все меры, чтобы её не случилось: велев альтерианцу подождать снаружи, он почти силой затолкал Джима в спальню и запер дверь, а сам вернулся к гостю.
— Мой звездолёт нуждается в ремонте, — сказал тот. — Пару деталей нужно заменить.
"Давайте пройдём на склад и посмотрим, — пригласил его Ахиббо. — Может, что-то и найдётся для вашего транспорта".
И надо же было такому случиться, что альтерианцу попалась на глаза золотая сандалия, потерянная Джимом! Ахиббо даже поморщился с досады, а тот, видно, сразу догадался, что она валяется тут неспроста. Подняв её, он с любопытством осмотрел её и спросил:
— Чья это туфелька?
Ахиббо был вынужден ответить:
"Это мой юный помощник потерял, растяпа этакий. Давайте сюда, я ему потом отдам".
Но альтерианец не спешил расставаться с сандалией. Пару секунд он любовался ею: видно, его молодое пылкое воображение сразу дорисовало ногу, которая носила этот предмет обуви. Судя по форме и размеру сандалии, ножка должна была быть просто крошечной и имела строение, совпадающее со строением ног самого гостя.
— Могу я с ним познакомиться? — спросил он.
"Прошу меня извинить, но я не могу вам этого позволить, — ответил Ахиббо со всей возможной вежливостью. — Дело в том, что бедняга болен, и болезнь заразна. Мне бы не хотелось, чтобы вы её подхватили".
— Я не боюсь, — сказал гость. — Мне очень хотелось бы его увидеть.
"Повторяю, уважаемый господин, это невозможно, — ответил Ахиббо уже несколько раздражённо. — Его сейчас нельзя беспокоить, это может ему повредить".
Альтерианец проявил досадную настойчивость.
— Может быть, ему нужны лекарства? У меня кое-что есть с собой…
"Нет, нет, благодарю вас, — перебил Ахиббо. — Лекарствами я обеспечен, у нас есть всё необходимое. Пожалуйста, не беспокойтесь. Вы, кажется, хотели подобрать детали? Какая у вас модель?"
Нужные детали нашлись, альтерианец отремонтировал свой звездолёт. Перед стартом он проговорил с чуть приметным вздохом:
— Жаль, что я не смог познакомиться с вашим помощником.
Ахиббо для виду сокрушённо покивал головой, а про себя усмехнулся. Знал бы этот гость, кем был помощник! Знал бы Джим, что мог бы встретиться со своим дорогим папочкой — отменным симпатягой, надо сказать! А теперь он с ним не встретится. Нет, не встретится! Альтерианец улетел, и, уже вернувшись в лавку, Ахиббо сообразил, что этот симпатяга украл сандалию — точнее, так и не вернул. В общем-то, это был сущий пустяк, но Ахиббо из-за этого вдруг страшно разволновался, стал строить догадки насчёт того, какие могут быть у этого последствия, чем привёл свои нервы в расстроенное состояние. Рассердившись на Джима за потерю сандалии, он наказал его — оставил без ужина. Весь остаток дня он пребывал в угрюмом и раздражённом расположении духа.
Как оказалось впоследствии, беспокоился он таки не зря. Помешав молодому альтерианцу с портрета в медальоне увидеться с Джимом, судьбоносной встрече он, как ни старался, воспрепятствовать всё же не смог.
Судьба явилась Джиму в лице путешественницы с планеты Эа. Ей было нужно несколько запчастей, а также она хотела попробовать знаменитую воду из источника. Запчасти нашлись, после чего хозяин проводил эанку в комнату для гостей, а Джиму велел подать воду в хрустальном кувшине. Ставя на столик поднос с кувшином и бокалом, Джим встретился взглядом с гостьей. У неё были большие янтарно-карие глаза с золотистыми ободками, шоколадно-смуглое овальное лицо с очень прямым носом, продолжающим линию лба, и покрытой зелёным татуажем верхней губой. Волос её не было видно из-за головного убора в виде небольшого коричневого тюрбана, покрытого сверху белой накидкой. Одета она была в облегающий коричневый сплошной костюм с золотистыми полосками сбоку на рукавах, такие же золотистые полоски шли по голенищам её высоких чёрных сапог. Мелодичным голосом она что-то спросила у Ахиббо, и тот ответил: