Страж зари
Шрифт:
Правда, если уж быть до конца честным перед самим собой, была во всем этом благолепии некая тоска. Движения мало, что ли. Или общения? До этого он все же был несколько мобильнее. И как-то свободнее, что ли. Грело только, что вскоре — он серьезно на это рассчитывал — его могут назначить командиром… Тьфу ты! Начальником отделения охраны. А что? Еще не старый, в теме, службу знает, не балует. Да и намекали уже. Нет, до начальника охраны он пока и не думал дойти, да и не больно-то и надо; ответственности там через край, а язва уже есть. Но приподняться хотелось.
Маклаков
А тут…
Потом он говорил, что бес попутал. В зале никого, такое не часто бывает, но бывает. Жарко что-то. И он, сделав знак в видеокамеру, вышел на улицу. На крыльцо. Какой ни на есть, но все простор. Сколько ж можно взаперти сидеть? Он не зэк, чтобы под замком маяться.
Вышел на крылечко, облицованное дорогой импортной плиткой, достал сигарету и закурил, не забывая посматривать по сторонам. Служба есть служба.
Молодую женщину он приметил метров с двадцати. Она на ходу что-то выискивала в сумочке. Не то чтоб какая-то сильно красивая или, хуже того, опасная, но глаз на нее, что называется, лег.
Он быстро глянул на свою недокуренную сигарету и прикинул, что, пока она приближается, он как раз успеет докурить и войдет в зал вместе с ней. Это правилами несения службы допускалось.
Сделал одну затяжку, вторую и уже приготовился бросить окурок в урну, одновременно делая шаг, даже не шаг — какое там! — а шажок в сторону, чтобы пропустить посетительницу, направившуюся к крыльцу, когда она обратилась к нему с вопросом. Ничего особенного, вопрос как вопрос, по поводу того, можно ли здесь открыть счет, он ответил и вошел в зал вслед за ней. Прямо за ее спиной, даже дверь не успела закрыться.
Вошел, окинул взглядом пустой зал, если не считать этой дамочки, направившейся к окошку, и, сделав знак в камеру, пошел к двери, ведущей в служебное помещение.
Напарник, Жора Исаев, бывший гаишник (Маклакову он не нравился, но чувства свои Евгений предпочитал держать при себе), отпер электрозамок, и он вошел внутрь, где справа, еще за одной дверью, располагался пост видеоконтроля — мониторы, магнитофоны, два телефонных аппарата, тревожная кнопка для вызова милиции и прочая аппаратура, обеспечивающая электронную безопасность объекта.
— Смени меня, ладно? — попросил Маклаков.
В зале они дежурили по очереди, меняясь примерно каждый час, но этот график соблюдался не всегда.
— Без базара, — легко согласился Исаев.
Он явно рассчитывал, что вечером, когда будет наплыв народа, он эти минуты отыграет с лихвой; вечером служба была самой напряженной, и ее никто не любил. Народу много, душно, покурить не выйдешь, только сиди как привязанный и смотри во все глаза, хотя чего смотреть на толпу, если в ней ничего не разглядишь. Вообще охранник в зале больше исполняет функции пугала:
Исаев встал со стула на колесиках, уступая место напарнику, вышел в зал… И тут у Маклакова наступил провал.
Потом, когда разбирали ограбление отделения банка, он с трудом, да и то с подсказки, смог вспомнить, что зачем-то отключил систему видеонаблюдения, достал из магнитофона кассету, распотрошил ее и сжег ленту прямо там же, на полу. Ну окончательно сжечь у него не получилось, но пленку попортил основательно, стараясь при этом так, что обжег руку раскалившейся зажигалкой.
Кстати, Исаев тоже мало что вразумительного сказал. Он зачем-то вышел из помещения на улицу и, как он говорит, очнулся только в магазине, где он накупил целую тележку выпивки и закуски.
Ущерб был большой. Если в пересчете на евро, то около ста сорока тысяч. Виновны в первую очередь, конечно, охранники — это их дело охранять хозяйские денежки. Но и операционистка тоже, выдавшая неизвестно кому огромную сумму наличности взамен старой, советской еще, трехрублевки. Но в то же время очевидно — что-то здесь не так. Куда, к примеру, глядела кассирша? Или начальница отделения, у которой из-под носа уводят такую крупную сумму.
Причем и операционистка, и кассирша, и Исаев в один голос твердили, что деньги забрал мужчина. То есть Исаев сам не видел, как тот забирает, но разговаривал именно с мужчиной — это как раз перед тем, как отправился в магазин за покупками. И все втроем, то есть каждый по отдельности, конечно, сделали очень схожие композиционные портреты, больше известные как фоторобот.
Временно выгонять никого не стали. Якобы до окончания разбирательства. Но застращали в полный рост, говоря, что деньги придется возвращать по-любому. Хоть квартиры продавайте. Милиция, ФСБ, служба собственной безопасности банка, еще какие-то невнятные люди…
Два дня жилы тянули, долго и со знанием дела выспрашивая и запугивая. Особенно навалились на него. Почему ушел с поста не по графику? Почему уничтожил кассету? Почему все указывают на мужика, а ты на какую-то бабу? По всему выходило, что он крайний. Что он в сговоре.
Только он тоже не первый год замужем. Покрутился в системе. Знает, что к чему. Встал намертво. Только так и никак иначе. Была женщина, видел впервые, устал, захотелось посидеть в тишине, правилами, кстати, это не возбраняется. А вот что дальше… Что же, мы все в сговоре? Все отделение? Ведь того мужика все операционисты видели.
Отбивался, стоял на своем, но молчал о главном. Того типа, с составленного по показаниям портрета, он узнал. Бывал он здесь. Его, правда, и другие признали. Быстренько выяснили, кто такой, нашли его документы — вклад солидный. Наверное, вызвали, а то и дома взяли — это азбука, ведь на него есть весь расклад, но отступились. Пока отступились. А сами потихонечку роют.