Страж зари
Шрифт:
Он поднял взгляд. У него получился классный конус. Переливающийся, заходящийся разноцветными спиралями, толстостенный, мощный. Он едва не доставал до потолка. Он был как… крепость? Нет, не так. Как монумент. Как выставочный экземпляр.
И вдруг… Павел подумал, что он просто сморгнул, и оттого изображение дернулось, как это бывает с картинкой в телевизоре при незначительных скачках напряжения. Присмотрелся — конус, его совершенный защитный конус прогнулся, словно кто-то давил на него извне. Павел даже оглянулся. Чисто интуитивно, но никого рядом не было. Случайность? Брак? Или…
Дальше он действовал как автомат, без рассуждений и колебаний.
— Не шевелись, — напряженно прошептал он.
— Не шевелюсь, — ответила Любка. От нее исходил жар. И вдруг очень сильно запахли ее тяжелые, «магические» духи. — А что…
— Молчи!
Теперь серебристые, окрашенные в фиолет и розовый спирали с разной скоростью пошли навстречу друг другу, переплетаясь и перекрывая друг друга, утолщая стенки и не давая возможности отследить ни одну из них. Мгновением позже желтые лучи протянулись от вершины к основанию, каждый из которых постоянно менял интенсивность окраски. Напряжение на поверхности вроде бы уменьшилось, но на самом деле это было не так.
За считанные мгновения он втрое-вчетверо увеличил прочность и неуязвимость своей конструкции, если угодно, ее невидимость и неуловимость, но прогиб, точнее, несколько прогибов, похожих на вмятины на жести, получаемые от заряда дроби, только, в отличие от них, шевелящихся, находящихся где-то в полуметре над головой Павла, уменьшились разве что вполовину. То есть оттуда тоже наращивали давление. И очень стремительно, качественно наращивали. Умело.
И давление продолжает нарастать. А он почти на пределе.
Надо уходить.
Он притянул к себе Любку. Рывком. Грубо. — Ох!
— Молчи!
Он быстро сплел кокон. Черный, в отличие от искристо-праздничного конуса. И не имеющий завершенной классической формы геометрической фигуры. Это было нечто бесформенное, почти безобразное. Вроде амебы. С недоразвитыми ручками-ножками, похожими на слабо шевелящиеся наросты. И цвет был омерзительный, с красными и фиолетовыми зигзагами на матовой поверхности.
На секунду или чуть меньше спирали справа от Павла раздвинулись, и двое людей вместе с коконом, в котором они находились, рывком покинули убежище.
— Ты чего?! — возмутилась Любка, и в голосе ее послышались капризные нотки. Только Павлу было сейчас не до нюансов.
Он тряхнул ее за плечи.
— Я сейчас уйду!
— Куда?
Она ничего не понимала. Да и к счастью. Не нужно ничего объяснять. Да и ей врать не придется.
Он посмотрел на конус. Тот все еще работал. С его уходом он быстро стает. Ладно. Ничего. Пока нужно уйти.
— Срочное дело. Я позвоню. Ты пока сядь туда. — Он показал на ее рабочее кресло.
— Паша…
— Все!
Он легонько толкнул ее, высвобождая из кокона, и вышел в приемную.
— Еще две минуты, — сказал он секретарше. Та заученно кивнула.
На посетителей он даже не посмотрел. Не до них.
Через те самые две минуты он сидел в своей машине и прогревал двигатель, до предела выдвинув рукоятку подсоса топлива.
Кто же это его так шарашил? Хорошо так, адресно. И ведь если бы не «плащ», уконтропупил
Павел приспустил боковое стекло, врубил вентиляцию, чтобы не запотевали стекла, и закурил.
Так зачем это ему? Обиделся? Так он вроде не мстительный. Да и что, в конце концов, произошло? Ну повздорили. Ну ушел сотрудник. Обидно, неприятно, но это совсем не повод так жать. Да и не практикует он в этом. Тогда… А Мих Мих? Его попроси — он Петровичу не откажет. Но не до убийства же! И даже не до травм. Михалыч — человек тихий, смирный и не кровожадный. Эх, надо было следок пощупать! Нюхнуть его. Хоть одной, так сказать, ноздрей. Но на Петровича это все равно не похоже, не его это стиль. Он предпочитает дать утихнуть страстям и мирно договориться. Если только не произошло что-то из ряда вон.
Датчик температуры показал, что двигатель несколько прогрелся. Павел вдавил окурок в пепельницу и потихоньку выехал на дорогу, посматривая по сторонам. Он вдруг отметил чувство, испытываемое им в этот момент. Забытое чувство опасности и настороженности, при котором голова как бы сама собой начинает вращаться на триста шестьдесят градусов, выискивая угрозу, а мозг ищет решение. Был у него период в жизни, когда такое чувство чуть ли не стало стилем жизни.
А ведь сейчас и впрямь ситуация из ряда вон. Петрович почему-то уверен, что с теми тиграми напортачил он. И с деньгами соответственно. А это уже не шутки. Не исключено, что его сейчас из-за тех «бабок» как раз прессуют. Конечно, маг-директор не девочка и из-под пресса выскочит, а то и просто его отожмет, да так, что мало не покажется. Но это тоже смотря как прессовать. И кто. Существуют варианты.
И кстати, с чего Петрович взял, что это он на терминале нахимичил? Следы следами, он эксперт и все такое, но не ищейка. А ведь еще на складе он стал вдруг какой-то не такой. Что-то он тогда сказал…
Увернувшись от несколько помятого «опеля» с пробитым глушителем, отчего благородная машина ревела, как реактивный самолет на форсаже, — сидящий за рулем юнец наверняка хочет выглядеть крутым — Павел пристроился за автобусом, решая, куда ехать. В контору? Ну нет. Домой? Если его ищут, то это глупо. И ведь наверняка ищут. К Любке? Тоже не дело. Едва отвел от нее направление удара, как сразу подставлять. К матери тоже нельзя. Нужно найти норку, безопасную норку, из которой можно делать вылазки, чтобы понять, что же все-таки происходит. Ведь происходит же! А для этого нужны деньги. Деньги есть у него дома и в банке. Куда лучше?
Он медленно ехал, размышляя.
Обложить могли как дом, так и банк. Это если за дело взялась серьезная структура. Скажем, органы. Но контроль за банком, точнее, за операциями на его счете, можно вести так, что заметить это невозможно в принципе. Даже обслуживающая его операционистка может быть не в курсе. Ситуацию же вокруг дома и тем более в собственной квартире он худо-бедно может проконтролировать. На этот счет есть кое-какие заготовочки. Не панацея, конечно, но ведь, как известно, абсолютная панацея бывает только в сказках.