Стража

Радин Сергей

Вадим ушёл достаточно далеко, и вроде бы боевики должны потерять его из виду, но пауки продолжали шевелиться.

Последний подъезд населяли люди, умеющие ухаживать за посеянным и посаженным. Вадиму пришлось огибать настоящий кусочек леса: высокие берёзы и рябины утопают в кустах боярышника и шиповника, словно дородные, разомлевшие от жары хозяйки присели отдохнуть в тенёчке. Днём, когда каждая веточка точно прикрывается от солнца листом-ладошкой, всегда кажется, что в этом углу дома вскипела зелёная пена и замерла густущей непробиваемой волной… Сейчас, к вечеру, монолита не осталось. Сквозь ветви и по листьям лихорадочно метались всполошённые огненные блики. И хотя от газона до костров на

перекрёстке было порядочное расстояние, Вадиму почудилось, он улавливает чувство растерянности и ужаса, витающего над "лесным уголком". Зелень боялась извечного врага.

Вадим попытался представить, каково это — видеть, как приближается смерть, и не иметь возможности даже шагнуть в сторону.

"Хватит! У тебя воображение разыгралось не слишком вовремя".

Перекрёсток решительно перечеркнул прежние представления о прячущемся в темноте огромном городе. Как и зелень, город страшился костров. Он привык к рафинированным, дрессированным огням, безопасным в стеклянных тюрьмах; к огням, рабски послушным небрежному тыканью пальцем. Конечно, в городе существовала служба на случай огненного неповиновения по человеческой небрежности. Но это мелочь для мегаполиса: их, служб, мало, а огонь так прожорлив.

Дома вокруг перекрёстка будто припали на передние лапы и визжали по-щенячьи. В тёмных окнах ужасом древних пожарищ полыхал отсвет семи костров.

У торца дома, где стояли мусорные ящики, окон нет. Чёрные прямоугольные тени контейнеров подпрыгивали и дрожали на зыбкой кирпичной кладке. Подходя ближе и следя за дёргаными тенями, Вадим чувствовал, как подрагивают его собственные ноги — из-за невольного обмана глаз: мир потерял твёрдость, всё вокруг ненадёжно, непрочно.

Он поднимал ведро с водой поставить его в ящик, безотчётно жалея, что приходится выбрасывать совершенно новую вещь.

Поднимал и бездумно наблюдал: тень среднего из трёх ящиков внезапно начинает пухнуть снизу вверх и постепенно сливаться с тенью контейнера, у которого стоял Вадим.

Мусор уминался, принимая на себя тяжесть ведра, но был пока неустойчив, а Вадим хотел не бросить ведро — поставить.

Тень продолжала расти в простенке двух ящиков.

Дужка ведра съехала с пальцев, когда Вадим выскользнул из рассеянного состояния и понял: растущая на стене тень не результат игры ночи и пляшущих неподалёку костров. Он ещё успел понять, что напротив вздымается нечто живое и враждебное… И это нечто рухнуло на него.

Основная тяжесть неизвестного противника пришлась на ноги Вадима: в момент падения нечто Вадим всё-таки успел прянуть в сторону. Сейчас, лёжа на бедре, в неудобной позиции, он старался достать наспинный меч и всё время заваливался набок. Ноги прочно прижаты к асфальту… Он сначала ничего не соображал, лишь злился, что не может собрать себя в единое целое, что руки-ноги не повинуются. И почему он не может левой рукой упереться в землю, чтобы правой достать меч?

Горячая волна вони в лицо — и он вспотел, и собрался воедино, и ощутил себя целиком, и увидел, наконец, левую руку — именно она сдерживает натиск противника, невесть когда стащив с бедра короткий меч и всадив его в тяжёлое шевеление. Вадим осознал это, как осознал и следующее: для неизвестного меч в плоти не рана.

Живая масса на ногах Вадима остановилась на мгновение оценить ничтожное препятствие и вновь повалилось вперёд с сопением и решимостью асфальтового катка. Именно так: не навалилось, а повалилось. И не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: бесформенное в темноте для человеческого глаза чудовище вознамерилось убить Вадима, раздавив собственной тяжестью. "Да что они как — всё весом пытаются взять!" — мелькнула дурацкая мысль, а следом мелькнула другая, уже паническая: "Если он меня

сейчас завалит, оружие вытащить не смогу!" Сил от мысли не прибавилось, но соображение, что он действует по старинке — удобства ему захотелось, вынимая меч! — буквально швырнуло его на спину. Треснулся об асфальт головой, от шока потерял чувствительность и только по инерции (помнил о мече) закинул ещё свободную руку назад. Изогнуться, чтобы вытащить меч, пришлось так, что сам не то застонал, не то закряхтел от натуги. А потом и вовсе взвыл от боли: "каток" уже примял левую руку, одновременно выворачивая её в локте.

Теперь Вадим подвижен только до пояса. Кричать не мог: боевики Чёрного Кира не слишком далеко, но даже думать о крике не хотелось. Чтобы эти… ему помогли?! Нет уж… Чёртов снобизм. Он машинально напрягся, желая рассмотреть противника и определиться, что же делать дальше.

И всё-таки именно боевики помогли Вадиму. Кажется, они экспериментировали с топливом. Неизвестно, что там бросили в огонь, но пламя полыхнуло — и Вадим увидел врага. Точнее, не врага, а именно то в нём, что было Вадиму жизненно важно узнать.

Противник имел конечности!

Мозг осознал информацию, мышцы рефлекторно дрогнули. Свистнуло лезвие меча и, высверкнув огненными искрами, рвануло к могучей лапе противника.

В следующий миг нужда в помощи отпала.

Что-то смачно шлёпнулось на асфальт.

Туша с рёвом отпрянула от Вадима.

И Вадим оглох. Рычащим рёвом, казалось, придавило весь перекрёсток.

Чудовище оклемалось быстро и справедливо сочло, что обидчику надо отомстить.

Но и Вадим быстро пришёл в себя. Не так страшен чёрт, каким его малюет темнота! Теперь Вадим видел противника — недоделанный Голем, пародия на человека, неуклюжая как в форме, так и в движении. И — Вадима бросило в жар (почему это его так взволновало — объяснить не мог бы при всём желании) от пришедшей на ум аналогии: Голем здорово был похож на мучного человечка, сделанного Всеславом, — те же руки-ноги сосисками, только сосисками гигантскими, то же тело огурцом-переростком, та же башка без шеи, решительно насаженная поверх туловища. Только вот глаз у Всеславова человечка не было. У Голема они светились голубоватым, отсвеченным изнутри льдом.

Двух шагов Голему хватило для разбега, а Вадим и забыл, что сидит на асфальте. Намерения пародии на человека яснее ясного: не удалось задавить массой — затопчу!.. И от первых же двух его шагов Вадим услышал под ладонью, на которую опирался, подрагивающий асфальт.

Нога-столб грохнула перед Вадимом, вторая вознеслась к нему. "Зафутболит! Как мяч!" Додумать Вадим не успел. Не он сам — будто сверхъестественная сила схватила его за шкирку и швырнула его в мимолётный просвет между ножищами Голема. Руки врезались в кирпич. Не он, Вадим, — кто-то другой узнал кладку перед мусорными контейнерами. Кто-то другой (а может, и третий?) оценил нырок в ноги Голему: летел, как лягушка, которой дали под зад… И только дрожащие ноги, бесчувственные от адреналинового взрыва, подтверждали ощущение: со стороны нет никого, кто пинком бы послал туда, где Голем меньше всего ожидал.

А Голем как разбежался, так и грохотал ножищами все дальше и дальше, не умея остановить собственную разогнавшуюся массу.

Вадим поднял было ладонь потрогать задёргавшуюся щёку. Что-то сильно мешало дотронуться до лица. Секунды две он тупо разглядывал судорожно сжатый вокруг рукояти меча кулак. Наконец дошло, что же ему мешает. Итак, обе руки заняты. Интересно.

Внезапно оглохший мир, сузившийся до вселенной по имени Вадим, взорвался. Вернулся рвущий уши вопль Голема — где-то впереди он смог, кажется, остановиться и теперь топал назад, к Вадиму; вернулся далёкий треск огня и ощущение движения вокруг.