Стража
Шрифт:
Вадим заглянул в его оторопевшие, остановившиеся глаза, вновь вспомнил первого Вадима, кузнеца, и тихо выдохнул:
— Делай только то, что от тебя потребуют. Понял?
Митька то ли всхлипнул, то ли шмыгнул носом — и кивнул.
— Шагай.
Приказ прозвучал безразлично и сопровождался тычком в спину. Вадим не столько успел заметить, сколько почувствовал, как толкнувший его боевик отшатнулся и попятился. Что это он? Ах, вон оно что… Вадим незаметно повёл плечами. Бронированный панцирь лез уже на позвоночник, и ладонь боевика с маху влепилась в нечто жёсткое и колючее. Любой испугается…
Благодаря боевику, появилась возможность
Чёрные очки скрыли направление взгляда от всех. Вадим взглянул и поспешил вперёд, уводя от мёртвых тел. Только бы никто не заметил, как вытянутая в сторону рука Всеслава дрогнула полусогнутыми пальцами.
Неизвестно, когда Чёрный Кир успел бросить свой мотоцикл и побежать назад, только Вадим с трудом удержал себя не шарахнуться, едва перед ним возникла чёрная фигура. Опомнившись от внезапной атаки, он уточнил для себя: удержался от лишнего действия в тот момент, когда его несчастную рубаху стиснули на груди в кулак. Чёрный Кир так взбесился, что не смог сразу заговорить.
— Ты! Ты!.. Ты сделал это специально! Распространялся насчёт подписей! Догадался он! А хочешь, я попробую угадать, зачем ты это сделал?! Ведь мог промолчать в тряпочку, но нет! Испугался, да?! Испугался, что веду к Шептуну! Испугался, что они не дадут тебе сдохнуть! И из-за этого упустят Шептуна! Дурак, чего геройствовать вздумал?! Они предложили тебе два варианта смерти, и только я один могу предложить вариант жизни! Я могу!
Чёрный Кир мог сколько угодно перебирать причины, по которым его боевики вынуждены убить Всеслава и Дениса. До истины ему не докопаться — рассеянно размышлял Вадим. Самого его сейчас больше волновало, что горячее тело Виктории, его живое тепло, он чувствует лишь левой рукой. Но отвечать Кириллу пришлось, хоть губами шевелить не хотелось из-за ощутимо тяжёлого безразличия, паутиной облепившего рот.
— Вариант жизни? Звучит двусмысленно.
Что-то круглое блеснуло в руках Чёрного Кира. Короткий треск — и в свете луны провисла под собственной тяжестью клейкая лента.
На этот раз Вадим не уследил за стремительным взмахом рук Кирилла. Чёрные очки внезапно вдавились в лицо и скособочились (он понял, что треснула правая дужка — что делать, дешёвка она и есть дешёвка), а перед глазами слегка помутнело.
— Девушка на руках лучше всяких наручников! — прошипел Чёрный Кир. — Смотри, какой я щедрый! Одного варианта смерти уже нет! Осталось заменить последний на вариант жизни!
Дужка сломалась так, что острый конец больно давил на висок, но о боли Вадим забыл быстро: ещё одно стремительное движение Чёрного Кира — такое стремительное, что он всего лишь вздрогнул — и в его руках, зажатый, как крест в руках священника, лезвием вверх, возник нож.
Голове сразу стало почему-то холодно и спокойно. А вот от ног пошла вверх горячая грузная волна. Правда, Кирилл стоял слишком близко, его стиснутые руки костяшками касались локтя Виктории. Но Вадим ни на шаг не собирался отступать: даже если Чёрный Кир и покажет эту свою сумасшедшую скорость, думал он, я всё равно успею подставить лапу (надеюсь, броня выдержит, а если не выдержит, надеюсь, будет небольно — лапа-то не моя), а может, не подставить, а сразу развернуться и плечом лапы ударить по лицу — навстречу его удару; у меня есть преимущество — я выше, у меня получится. Тоненький голосок рассудка, пищавший, в общем-то, справедливо: " А что дальше? Что, когда навалится вся
Расчёты расчётами, но в одном Чёрный Кир оказался стопроцентно прав: спящая Виктория и подозрительно сжавшийся рядом Митька, от которого Вадимову плечу было жарко (ох, что-то задумал братишка, ох, не надо бы сейчас геройства — всё ещё непонятна расстановка сил!), действовали самым настоящим сдерживающим… фактором.
52.
Кирилл отступил сам. Чтобы Вадиму лучше видеть. Вадим и увидел. Явление ножа оказалось неглавным. Кирилловы глаза оказались главнее. И увидел Вадим отчётливо, словно тот не шагнул назад, а наоборот — приблизился. По радужке этих глаз, ставших на мгновение пустыней, разлилась густая тьма с кровавыми всполохами.
Сломанная дужка дырявила висок. От боли хотелось плакать или хотя бы сморгнуть горячечный жар. Вадим даже не заметил — вроде, быстро прикрыл глаза и снова открыл, но для Чёрного Кира мига было достаточно, чтобы изменить положение рук и начать абсурдное, казалось бы лишённое всякой логики действие.
Обоюдоострый нож оказался в правой руке Чёрного Кира, ладонь левой он показывал внутренней стороной, будто играя и объявляя, что не мошенничает и играет честно, без подвоха.
Ещё ничего не понимая, Вадим заворожённо следил, как лезвие ножа упирается в мякоть большого пальца и тянет наискосок, к мизинцу, чёрную, оплывающую линию. Вскоре кровь залила весь нижний угол ладони, и тогда Кирилл сжал ладонь, удерживая жидкость в горсти.
И Вадим наконец понял.
— У тебя много способов заставить меня… напиться… твоей… твоей… Но у тебя ничего не выйдет. Ты сам говорил: для будущего вампира необходимо желание стать им.
Жёсткая, ровная линия рта криво изогнулась. Наверное, Чёрный Кир так улыбнулся.
— Кому, как не тебе, знать, что все мы люди слабые, а потому врём на каждом шагу. Врём не только тому, кто рядом. Врём самим себе. Мы убеждаем всех и себя, что ничего не боимся, а у самих трясутся поджилки. Мы убеждаем всех и себя, что нам ничего не хочется. "Съешь, Викуша, и моё пирожное, я такое не люблю!" И гордимся своим благородством, своей малюсенькой жертвой. А кто-то внутри тебя вопит: "Отдай, контра! Мне тоже хочется сладкого!"
Он передохнул, прерывисто дыша в лицо Вадима.
— Я знаю о твоих высоких устремлениях, Вадим. Но, положа руку на сердце, ты уверен на пороге смерти, что смерти-то этой не боишься? Что кто-то внутри тебя не орёт от страха? Ты думал, что вампиром становятся из жажды бессмертия? Нет, Вадим, человек жаждет сиюминутного, а что может быть сиюминутней, чем жизнь? Вот так-то. Можешь говорить всё, что угодно, но когда тебе осталось жить считанные секунды, не имеют значения твои высказывания вслух!
— Твой длинный разъясняющий монолог в целом сводится к тютчевскому: "Мысль изречённая есть ложь!" — высокомерно сказал Вадим и невольно подавил смешок, поразившись этому чувству, вообще-то ему несвойственному, — высокомерию. Но состояние брало начало из другого впечатления, ощущаемого даже более отчётливо. Из превосходства… Ещё более странно.
— Не-ет, — покачал головой Кирилл. — Мой длинный монолог сводится лишь к одному: вот это (он приподнял ладонь с кровью) — это жизнь для тебя, Вадим. И каким бы ты ни был дураком, ты мне нравишься и я не хочу, чтобы ты умирал. И это очень хорошо, что ты знаешь о предстоящей смерти.