Стража
Шрифт:
— Какой же ты был спокойный и молчаливый! Никаких вопросов. Знаешь своё дело — и вперёд! Всё-таки в прежние времена было проще: никакого копания в собственных мозгах и чужой психике, никаких утомительных, а главное — бесплодных — рефлексий. Всё ясно и просто: вот твой враг, защищайся — и возвращайся со щитом или на щите, но сделай всё, что в твоих силах.
Вадим усмехнулся. Ну, ещё бы! Гермес — он и есть Гермес. Как ему ещё выражаться?
— Тянете? — ласково спросил он. — Ждёте, кто-нибудь из наших меня позовёт? Не выйдет. Буду сидеть здесь до упора. Пока не ответите.
— Хорошо-хорошо,
— Мне приходится верить вам на слово. А вдруг ваше объяснение — всего лишь лапша на уши? Вдруг вы просто помочь мне не хотите, расценивая события как настоящую игру и даже делая в ней ставки?
— Милейший юноша… — Гермес оттолкнулся от батареи. Его узкое, худое лицо, обрамлённое снизу скандинавской бородкой, скривилось в нехорошей улыбке — в нехорошей и надменной. Основанием улыбке служила — Вадим поразился, разглядев, — нетерпеливая и ненасытная жадность. — Милейший юноша, твоей недоверчивости, я знаю, трудно поверить в мои слова, но если бы ты представлял, какое горячее желание снедает нас обоих ринуться в какую бы то ни было битву, что при одной только мысли о том глаза застилает кровавым безумием… И… нельзя-а…
К концу монолога голос Гермеса стих почти до шёпота. А слова словно вязли. Это напомнило Вадиму иногда похожие друг на друга сны: он хочет бежать, а ноги влипли в землю, как в горячий асфальт. Вот и Гермес так говорил — будто шёл, с трудом выдирая ноги из невидимой хваткой трясины. Говорил, как человек, едва держащий себя в руках.
Поэтому Вадим поверил.
— А вы кто? — задал он простенький вопрос.
Из-за спины зеркального Вадима донеслось низкое рычание, быстро перешедшее в покашливание.
Гермес оглянулся.
— Люди обычно называют нас так — древние боги земли. Антропоморфизм… Что-то вроде этого. Мы из человеческих названий предпочитаем — духи земли.
— Ладно, пусть так, — тоже повторил Всеслава Вадим. — Теперь объясните мне вот это. (Вадим подбородком указал на лапу) Только не надо уходить от ответа. Я всего лишь хочу понять, как остановить процесс. Надеюсь, это не военная тайна.
— Вот, а ты говоришь, не филолог. Вон сколь всего наплёл.
— Объяснить легко. Остановить? Едва ли. — Гермес снова прислонился к трубе батареи и даже поставил локоть наверх — поза получилась непринуждённая. Вадим оценил его способность — быстро расслабляться и ухитряться даже в тесном помещении чувствовать себя вольготно. — Первое условие, которое надо запомнить, рассматривая природу Зверя, — это его чужеродность Земле. Второе, как ты сам заметил однажды, —
— Как он вообще во мне появился?
— Лет двадцать назад настоящий Вадим лет однажды почувствовал непреодолимое желание заглянуть в коляску и полюбоваться на младенца. До того момента он никогда не ощущал тяги восхищаться грудничками. Но когда он выпрямился и пошёл дальше, он мог бы поклясться, что никаких младенцев на своём пути не встречал. Младенца Вадима видел Зверь, почувствовавший изменения в информационно-мыслительном поле Земли. Вот и вся история. Младенец Вадим стал будущим носителем раздвоенного Зверя — зародыш в тебе, информация — в старом Вадиме…
Гермес помолчал, словно собираясь с силами.
— Теперь перейдём к лапе. Попробуй принять следующую идею: Зверь спит, но Зверь бодрствует. Чтобы легче было, вспомни, что человеческий сон разный: лёгкая дремота; сон, когда открыть глаза не можешь и видишь сновидения, но слышишь всё вокруг; и сон, в который, как говорят, проваливаешься. Причём я назвал не все известные виды снов. А ведь есть и другие. И так спит в тебе Зверь. Он открывает глаза, когда ты испытываешь сильнейшие эмоции на пороге жизни и смерти. Он начинает вырастать из тебя и врастать в тебя, когда ты на грани безумия от отчаяния. Он Зверь из мира Деструктора — и сам деструктор. Он Земле остановить физический процесс выхода из человеческой плоти он не может, и… — Гермес нерешительно опустил глаза.
— И поэтому я сдохну в любом случае, — закончил Вадим. И, переждав их молчание — даже Илья Муромец, судя по наклону головы, опустил голову — и не дождавшись больше ни слова, он уже мягко спросил: — Ну, так что же? Ни капельки надежды?
— Надежда есть всегда, — прогудел Илья Муромец. — Знать бы только, как дело обернётся.
— Более пустой фразы я в жизни не слышал.
— Могу конкретизировать, — холодно сказал Гермес. — Не пей чужой крови.
— Это совет?
— Да. Для особо твердолобых обозначу, что совет с двойным дном.
— А конкретнее нельзя?
— Нельзя. Где-то уже сейчас начинают трещать границы ещё одного чуждого Земле мира. Только из-за нескольких моих слов. А теперь постарайся освободить нас от придуманных тобой форм. Наше материальное воплощение плохо влияет на незримые процессы на Земле.
"Чопорный какой… Ненавижу…"
Вадим, если бы и захотел, не смог бы выполнить то ли приказ, то ли просьбу. Он смотрел в зеркало, видел две вертикальные морщины близко к носу Гермеса и понимал — это горечь. Видел мешки под глазами Ильи Муромца и понимал — это усталость. Теперь, когда ему объяснили хоть что-то, он мог даже посочувствовать им. Но горло сжималось в железном напряжении… Следующее его движение совершенно произвольно: бронированная лапа взлетела в воздух и обрушилась на зеркало. Стена вздрогнула. Глухой стук вделанного в стену стекла и звонкий — падающих в раковину осколков заставили сжаться сердце: "Бедная мама… Вернётся — а здесь такой погром".