Стрельцы
Шрифт:
— Нет; тебя расстрелять еще не за что. Конечно, грех твой велик, но если раскаешься и загладишь вину свою добрым делом, то Бог простит тебя! Чем бежать прямо в когти сатане, пустись-ка лучше вдогонку за своими товарищами и уговаривай всех, чтоб они не позорили имени русского изменой и не губили душ своих!
Солдат, обняв ноги капитана, вскочил. Лицо его сверкнуло радостью и мужеством.
— Побегу! — воскликнул он. — Стану уговаривать, чтобы образумились и стали грудью за царя. Не послушают, так штыком начну бунтовщиков усовещивать.
— Вот это дело, брат! — сказал
— И мы все! — закричали офицеры.
— И ми! Да! И ми! — прибавили Кравгоф и Биельке.
— Идем! марш! — воскликнул громовым голосом Рейт, махая шпагою. — Смерть всем бунтовщикам и изменникам!.. Это что за дьявольщина! — крикнул он, от» корив дверь и увидев несколько солдат, стоявших в сенях.
— Стой! — закричали солдаты, прицелясь из ружей в Рейта. — Не велено никого пускать отсюда. Вокруг дома целая рота!
— Я уж как-нибудь пролезу! — закричал Лыков и бросился в двери. Рейт хотел удержать его за руку, но не успел. Усовещенный Лыковым солдат, бывший с офицерами в комнате, схватил ружье свое и побежал за капитаном.
Несколько ружей прицелились в них, когда они из сеней вышли на улицу.
— Что вы, мошенники! — крикнул Лыков таким ужасным голосом, что вся окружавшая его толпа солдат вздрогнула. — Да как у вас рука-то поднялась прицелиться в меня, вашего капитана! Испугать меня вздумали? Не испугаете! Плюю я на смерть и на вас всех, бездельников. Видите ли, я вот стою, не бегу, не хочу даже и защищаться. Разбойники, что ли, вы, или православные солдаты? Ну, ну, кто из вас отдал душу черту, тот прикладывайся и пали в Лыкова. Бровь не поморщу, упаду с радостью на сырую землю за царя и правое дело. Что ж вы ружья-то опустили?.. Видно, совесть заговорила?.. Слушайте, ребята! Кто меня любит, тот сейчас поднимай на штык подлеца, который осмелится в капитана выстрелить. Спровадьте его подлую душонку прямо в ад, к сатане в гости. Ну, ну, что ж в меня никто не стреляет? Что?.. Головы повесили, беспутые! Стыдно в глаза посмотреть мне, вашему капитану. Ах вы, бараны безмозглые, вороны пустоголовые! Да что это вы затеяли? Какой злодей, какой дьявол вас натолкнул на такое богопротивное дело? Если б вы видели, как мое сердце болит за вас! Жаль, куда мне жаль вас: вы до сих пор были бравые солдаты, христиане православные. Эх! как жаль мне вас, солдатушки!.. — Лыков прослезился.
— Виноваты! — заговорили некоторые. — Виноваты, отец наш, капитан! — подхватили многие голоса. — Виноваты! — крикнули наконец все солдаты в один голос. — Согрешили Богу и государю!
Лыков вмиг утер слезы, бодро и весело поднял голову и окинул глазами всех солдат, поправляя усы.
— То-то, виноваты! Велик ваш грех, но можно в нем покаяться — и все дело поправить. Выкиньте дурь из головы да меня послушайтесь. Пойдемте-ка унимать бунтовщиков. Коли согласны, так и я командовать начну. Смирно! Стройся!
Солдаты поспешно построились в ряды.
— На караул! Раз! Два! Гаркнем ура! да и марш!
— Ура! — крикнули единодушно солдаты.
— Спасибо, ребята! Теперь скорым шагом марш!
Вся рота двинулась за капитаном. Прочие офицеры, бывшие в доме,
III
Подъялась вновь усталая секира
И жертву новую зовет.
На другой день, шестнадцатого мая, рано утром, шел отряд стрельцов по одной из главных улиц Белого города. Поравнявшись с домом князя Юрия Алексеевича Долгорукого, отца начальника стрельцов, убитого ими накануне, они остановились и начали стучаться в ворота.
Малорослый слуга отворил калитку и едва устоял на ногах от ужаса, увидев пришедших гостей.
— Дома ли боярин? — спросил один из них.
— Как не быть дома! Дома, отец мой! — отвечал слуга, заикаясь.
— Скажи боярину, чтоб он вышел на крыльцо: нам до него есть нужда.
— Слушаю! — сказал слуга и побежал на лестницу.
Чрез несколько времени явился на крыльце восьмидесятилетний князь. Он был без шапки, и ветер развевал его седые волосы. Лицо старца выражало глубокую скорбь.
— Мы пришли к тебе, боярин, просить прощения, — сказал стрелец, стоявший впереди своих товарищей, — погорячились мы вчера и убили твоего сына!
— Бог вас простит! Я не стану укорять вас. Мне не воскресить уже сына!
— Спасибо тебе, боярин, что зла не помнишь! — сказал стрелец.
— Спасибо! — закричала вся толпа.
— Если же дать нам выпить за твое здоровье и за упокой души твоего сына! — продолжал стоявший впереди стрелец. — У тебя, я чаю, погреб-то, как полная чаша!
Князь, не ответив ни слова, вошел в свою спальню, сел у окна и приказал слуге отпереть для стрельцов свой погреб. Выкатив оттуда бочку, незваные гости расположились на дворе, потребовали несколько кружек и начали пить. Малорослый слуга, отворивший им калитку, потчевал их и низко кланялся.
— Скажи-ка ты, холоп, старик-то вопил вчера по сыне? — спросил один из стрельцов.
— Как же, отец мой. Он лежал хворый в постели: а как услышал про свое горе, то стал на колена перед святыми иконами да так и облился слезами. — Приметив неудовольствие на лице стрельца, слуга примолвил: — Не то, чтобы с горя заплакал, а с радости. «Много ты мне стоил забот и кручины! — сказал он. Спасибо добрым людям, что тебя уходили!».
— Врешь ты, холоп! Скажи всю правду-истину; что говорил боярин? Не то хвачу по виску кружкой, так и ноги протянешь!
— Виноват, отец мой, не гневайся, скажу всю правду-истину! — сказал дрожащим голосом слуга.
— Грозился ли на нас боярин?
— Грозился, отец мой.
— Ага, видно, щука умерла, а зубы целы остались! Что же говорил старый хрен?
— Говорил, отец мой, говорил!
— Тьфу ты, дубина! Я спрашиваю: что говорил?
— Щука умерла, а зубы целы остались.
— Вот что? Ах, он злое зелье! Чай, рад бы всех нас перевешать! Что он еще говорил? — закричал стрелец, схватив слугу за шею.
— Взмилуйся, отец мой, ведь не я говорил, чтоб вашу милость перевешать.
— Как, разве он и это сказал?