Стрелка
Шрифт:
А может она… не вполне? Может, тут какие-то… редуцированые формы водятся? Или, там, переходные, промежуточные… То оно — куколка, то оно — бабочка. А между — кокон. В смысле — монах. Чего смеётесь?
«Здесь чудеса! Здесь леший! Бродит! Русалка на ветвях… мда… сидит».Вокруг же — «Святая Русь»! Тут такое встретить можно…! Даже уже и вымершее. Опять же озеро это — из древнейших, из доледниковых. Лохнесское чудовище из озера Неро…
А
Однако, по грамматике — баба получается.
Пришлось слазить и пощупать. Нет, все вполне каноническое. В смысле — две. Довольно мягкие, довольно обширные. В смысле — не диким лесным яблочком.
Уступил место на шее этого… этой… Ну, где сидел. Уступил Сухану. И задрал у… у этого — рясу. Пока первичных признаков не увижу…! Потому что по жизни бывают всякие… человеки с вариациями. Пока лично не удостоверюсь… Визуально, тактильно и… и проникновенно…
Ну и пылища! Да такими копытами землю копытить надо! В смысле — вспахивать и выкапывать! Борозды прокладывать! Канавы дренажные и рвы оборонительные!
При такой энергии… Я не понимаю! Почему на Руси ещё остались болота?! И Змиевы валы давно не обновляли!
А что делали в сходной ситуации наши старшие новгородские товарищи?
А они искали поленце. Подходящего размера и формы.
Нашёл. А привязать…? Первый раз вижу здесь нижнюю юбку на женщине. На мужчинах, кстати, тоже не доводилось. Режем её острым ножиком… как сало… режем-режем… на ленточки, скручиваем в жгутики… привязываем к лодыжкам…
Не попала, не попала…! У, копытное!
– Сухан, сними с неё крест, забери сумку, слезь.
Я уже упоминал о «встряхивании курицы»: переворачиваешь птичку вверх лапками, встряхиваешь… — всё, лежит — не шевелится. Женщина — не птица. Так и Болгария — не заграница!
Едва освободившаяся от «наездника» дама начала подниматься, как я ухватил палку, привязанную между её лодыжек, и дёрнул. А потом — перевернул… а потом — назад… а потом — снова… а встряхнуть и «пустить волну»…? а — посильнее?… а, в момент отрыва тела от почвы, сдвинуть в сторону?… так, чтобы животом — на сосновые корни? Как там брюшной пресс? Кубиками?… а головой — об древесный ствол… не сильно, но… есть ли в голове накаченные мышцы?
Понятно, что пилота истребителя подобными манипуляциями не смутить. Но где их тут взять? Я имею в виду — истребители.
Наконец, я устал. Устал и трясти, и смотреть. На всё это… смутно белеющее. С тёмным треугольником волос между раздвинутыми — с одной стороны, и округло-вздрагивающими — с другой. Поэтому, в очередной раз, приземлив её животом на сосновую корягу, ухватил за капюшон и дёрнул. Заглядывая ей в лицо и щёлкая «зиппой».
О! Ну них… нифигасе! На меня смотрела та самая «пляжная певунья»! Которая сегодня днём «струилась мёдом и патокой», выводя из Соломона:
– За-айди, за-а-айди-и… будем упива-аться… будем… до у-утра-а…
Сразу вспомнилась недавняя
Мда… Истинно сказано: «Бог — не фраер, бог — всё видит».
Я совершенно искренне поднял глаза к небу и от души возблагодарил:
– Спасибо тебе, Царица Небесная, что исполнила по желанию моему, что отдала её в руки мои. Аз — воздам.
В свете огонька я видел взгляд пленницы. В нём не было страха. Была злость, ненависть… Презрение ко мне, уверенность в себе… Наверное — это вера в бога. Не может тварь дрожащая быть опасной для праведницы. Господь не попустит.
Только я — в бога не верю.
«А не верю я ни в сон, ни в чох, ни в вороний грай А я верю лишь в свой червлёный вяз».Ушкуйника Васьки Буслаевича — ещё нет, а песен его — у меня уже есть. И я потянул из сапога свою финку.
Меня начинало трясти. Снова звучал в памяти женский крик:
– Не хочу! Не надо! Пожалейте!
Не знаю — кто там кричал: голос Новожеи я слышал только один раз. Когда она имя своё сказала. Но кто-то очень не хотел в царство божье. Через ледяную воду со связанными руками.
Я чувствовал, как кривится, гримасничает моё лицо, как дёргаются, обнажая клыки, губы. Дрожит, прижатый к упорно глядящему с непоколебимой ненавистью женскому глазу, нож.
Давненько меня так не колбасило. С Черниговских болот. Когда Марьяша вздумала назвать меня холопом. Когда притормаживала только брезгливость, предчувствие массы кровавой грязи, в которую превратиться это тело, порезанное на ленточки, порванное на кусочки…
Уже — нет, уже — не тормозит. «Святая Русь» сильно снизила мой личный порог в части — «а ну-ка блевану-ка». Слишком много я за годы своего попадизма видел разного — смертей, свежевания, потрошения, разделывания, консервирования… людей, скотов, зверей, птиц, рыб… плоть и кровь… вот так режется, вот так выпускается, отделяется, отбивается, жарится-варится-солится…
Человек? Разве что — говорить может. А эта — и сказать ничего не может, даже не мычит.
– Молись! Молись, гадина! Пришло твоё время. Долгожданное время утешения и любви. Забыла? «Умолкает ныне всякое уныние и страх отчаяния исчезает, грешницы в скорби сердца обретают утешение и Hебесною любовию озаряются светло: днесь бо Матерь Божия простирает нам спасающую руку…».
Я бы убил её. Как и мечталось в холодной озёрной воде: преднамеренно, с особым цинизмом и жестокостью… Этот поющий символ праведности. Палачества «по праву благодати божьей». Утопивших ту девчонку — Новожею. Весь грех которой в том, что она родилась. Родилась девочкой. В русском народе, в патриархальном мире, в эту эпоху, в христианской «Святой Руси». Она же ничего никому…!