Стрелка
Шрифт:
– «Несправедливо»?! Судьба, предначертание, божий промысел… для них нет понятия «справедливость»! Эта женщина — родилась. Где тут «справедливость»?! Родилась в этой стране, в эту эпоху, в семье смердов, бабой… причём здесь «справедливость»?! Потом она выросла, и её выдали замуж. За одного из этих… пошехонцев. Нормальный муж, нормальная семья. Которая забыла, что православное воинство надо обходить десятой дорогой. Не за версту, а так, чтобы и увидеть не могли. Её увидели, выкрали, поимели. От неё ничего не зависело. Судьба, воля божья… «Справедливость»… Единственная справедливость здесь — я! Остановил… «уделывание штук деревами». А то бы ей…
– Ы-ы-ы…
Вот и поговорили.
Справедливости он захотел… В этом мире… Так, просто из историй моего приятеля:
«Худо-бедно отслужил почти до дембеля. Служу себе не тужу, прям на атомной станции. В Чернобыле, однако.
Тут прибегает дозиметрист и кричит:
– У нас приборы на крыше блока „А“ зашкаливают на всех пределах!
Я пошел. Поднялся на крышу. Там рота бойцов сидит — ждет моего решения.
– Показывай, — говорю.
Показывает. Фон высокий, но до зашкаливания далеко. Раздал работу, ушел. Но куратору с АЭС доложил.
Куратор на следующий день:
– Тут такое дело. По поводу зашкаливания. В то время какие-то работы на реакторе проводились. То ли ТВЭЛы меняли, то ли еще чего. Так что зашкаливать могло….
Вот тебе и „9-я рота“. Без единого выстрела. Всех. Домой они, конечно, поехали. Каждый в свой срок. И доехали. Наверное.
А подвиг мы уже с другой ротой совершали».
И в чём вина тех воинов? В том, что приказ исполняли, присяге следовали? Просто… не в то время, не в том месте, слишком продолжительно…
Поутру личный состав оправился в город на молебен. Но — только в церковь. На чём я сэкономил «четыре коровы» — сорок ногат. Цены здесь… — городские.
Потом, под ярким солнцем на переливающуюся и отблескивающую гладь Волги вышли новгородские ушкуи и пара ярославских ладей сходной постройки, подняли мачты, распустили свои прямые белые паруса… Будто гуси-лебеди…
Приняли лёгкий ветерок… Пошли-побежали… Вниз по Волге-матушке. Красота!
Слух был — булгар у Городца видали. Сбегают-погоняют. По дороге — пополнения соберут, к Бряхимову явятся уже силой.
Вслед за ними вывалились в Волгу и купеческие лодейки. Часть из тех, что с нами пришли, местных добавилось. Если у эмира есть здесь соглядатай — спешно погонит весточку: «русские идут!».
А нас завтра в Которосль заворачивают, к Ростову. Охо-хо-хо… До сей поры мы по течению шли, Волга сама несла. А тут выгребать придётся, все огрехи в командах повылезут.
К полудню наше воинство начало из города возвращаться. Уже всё проинформированное и жаждущее. Как прежде с иконками Дмитрия Солунского:
– Хочу! Дай! Нынче же!
Мы были готовы. Даже перину ребятишки где-то надыбали — Новожее под больные коленки. Шалашик уместный построили,
Дальше происходил многократно повторяющийся диалог:
– Эй, сторож, а вот говорят у вас есть…
– Есть.
– А как бы мне…
– Можно. Три ногаты вот сюда, в копилку.
– Скока-скока?! Да за такие…! Да я троих…!
– Иди-сыщи. Ногата — за бабу, ногата — за новость, ногата — яйца помыть.
– …?
– Серебро — сюда, штаны — на сушилу, вода горячая — тама, потом — к проверяльщику, после… ну, за чем пришёл.
Сидевший возле котла с горячей водой Афоня, с важным видом произносил:
– Кажи свой срам. А поднять? А покрутить? А залупить? А с заду? Годен. Следующий.
Понятно, что моим парням скоро стало скучно. Их шуточки… Хорошо, что не успел выдать всех бородатых анекдотов из своей коллекции о медкомиссии.
«Врач в военкомате заполняет медкарту:
– Молодой человек, снимите штаны, повернитесь, наклонитесь. Вы курите?
– Что, пахнет?»
Иногда набор вопросов менялся:
– Имя? Хоругвь? Это у тебя что? Вошка? Свободен. Не понял? Штаны взял, ушёл быстренько.
Одни возражали вообще, другие просили хотя бы деньги вернуть. Но с Афоней… с его кулачищем… А то поднимался Сухан. С топорами.
Постепенно «турбулентностей» в процессе стало меньше, сформировалась устойчиво растущая очередь, жадно прислушивающаяся к охам и ахам клиентов, доносившихся из шалашика. Самой Новожеи слышно не было — что понятно.
Германские законодатели как-то приняли закон, по которому, если женщина громко и отчётливо произнесла слово «Nein» (Нет), то всякие сексуальные действия после этого считаются изнасилованием. Но что делать, если женский рот чем-нибудь занят? Или — произнесено недостаточно громко? Или — не отчётливо? Или — на другом языке? Ответы покажет правоприменительная практика. Я, например, в немецком — «нихт ферштейн», даже справка есть — могу половину букв не расслышать.
Девка трудилась без остановки, только успевала ротик прополаскивать. А вот надзирателей пришлось постоянно менять. Без присмотра её оставлять наедине с клиентурой нельзя — попортят. А одностяжники… нежные юношеские души… чтобы они штаны свои не намочили — приходится регулярно делать перерывы… «для технического обслуживания».
Понятно, что такое столпотворение… хотя мы тут никаких столпов, кроме уже сотворённых и торчащих… но начальство заявилось.
– Это тута… чегой-то? А… это как?! У! Ё! Ну них…! Дык… Но… оно ж заборонено! Бабёнок гулящих…
– Точно. Заборонено в лодейках иметь. Глянь, боярин, где девка, а где лодка.
– А… ну… А ежели к примеру… я к ней?
– Боярам — даром.
Что-то из меня опять пушкинские рифмы лезут:
«Царь велит своим боярам Времени не тратя даром…».Но здесь-то… Хотя Пушкин — гений, применим — везде. Однако процесс — не поэтический, а — технологический, требует конкретизации.
– Без очереди. Но — после помойки и осмотра.
– Так мне что?! Перед этими всеми… голой задницей?!
– Приходи ночью. Как народ разойдётся.
Уже в темноте явился и Сигурд — чисто посмотреть на диковинку. У нас уже свечки в шалашике горят. По обе стороны от девки. Как священные огни у монгольских шаманов. Похмыкал, уходить собрался. Тут я ему — бересту с записями: