Стрелок
Шрифт:
Преодолев коротким броском отделяющее их от крайних домов расстояние, они тихонечко, огородами, двинулись к дому, во дворе которого расположился фриц. По пути аккуратно нейтрализовав полицая, что бессовестно дрых на лавочке (Павел тюкнул его кулаком по темечку, обеспечив полчаса крепкого, хотя и нездорового сна, и оставил сидеть, только с винтовки затвор снял), они подкрались к месту предстоящей акции и, лихо перемахнув через забор, уперли в немца стволы автоматов. Дальнейшее представлялось простым – скомандовать офицеру, чтобы приказал своим подчиненным сдать оружие, запихнуть их в какой-нибудь погреб, а потом спокойно заняться экспроприацией транспортных средств.
К их удивлению, фриц не испугался, а, скорее, возмутился, даже не попытавшись потянуться к пистолету – ремень с кобурой небрежно валялся на столе.
Зато женщина, которую они перед этим наблюдали, отреагировала с завидной оперативностью. Вылетев из дома подобно разъяренной авиабомбе, с воплем «Что ж вы делаете, ироды!», она с такой силой хлестнула полотенцем по спине Александра, что он, не ожидая подобной прыти, а главное, нестандартной реакции, аж взвыл. Вот тебе и белорусский народ, боровшийся с оккупантами и понесший от них такие бешеные потери. Нет, историки или что-то перемудрили, или…
Не в меру агрессивную даму Павел, конечно, скрутил, хотя и чуть медленнее, чем смог бы справиться с мужиком такого же сложения. Того ведь ткнул один раз как следует, и пусть себе лежит, сотрясение мозга лечит, а здесь все-таки женщина, как-то ей челюсть или еще чего-нибудь ломать не комильфо. Пока он возился, на ее крики к дому сбежались соседи, включая полицаев. Те, кстати, вели себя на удивление спокойно и за оружие хвататься не спешили. Вместо этого они, сволочи, с односельчанами ржали над незадачливыми парнями. Зрелище столь сюрреалистическое, что Павел от неожиданности даже ослабил захват. Женщина, воспользовавшись этим, ловко вывернулась и, огрев его полотенцем, отскочила к группе поддержки. Там она, свирепо вытаращив глаза, вновь наладилась орать, чтобы ее Хервига оставили в покое. Услышав столь неприличное имя, Александр тоже заржал.
Так, через смех, напряжение ослабло. Никто в наглых диверсантов стрелять не собирался, даже немец, оказавшийся, несмотря на возраст, ни много ни мало, а целым гауптманом, сиречь капитаном. А все почему? Потому что на этот раз прав оказался Павел.
Гауптман Хервиг Мюллер действительно не был идейным нацистом. Более того, несмотря на фамилию, вообще не был ни нацистом, ни тем более родственником шефа гестапо. Самый обычный офицер, которого подняли из низов храбрость и слегка удача – таких много в любой армии, особенно армии победоносной. А вермахт до того, как завяз в России, считался победоносным, нельзя это не признать.
В принципе, у него все складывалось на редкость удачно. Вначале Чехословакия, от которой откусили немалый кусок – основные промышленные районы. Кстати, в Чехословакии немецкие войска активно сотрудничали с польскими, те не упустили момента и откусили свой кусок. Потом и самой Польше, пришлось немного повоевать. Поляки неплохие солдаты и дрались отчаянно, вот только офицеры у них, мягко говоря, не очень. Точнее, до батальонного уровня вполне приличные и в пределах своих полномочий компетентные, а вот дальше… Дальше не смешно, а скорее печально. Большинство старших польских офицеров и подавляющую часть генералитета, по мнению Хервига, стоило бы расстрелять на месте за несоответствие занимаемым должностям и трусость. С таким командованием польская армия была обречена. Кстати, именно во время той войны Хервиг Мюллер начал продвигаться по службе, дослужившись до обер-лейтенанта.
Французская кампания была пускай и не легкой прогулкой, но чем-то эту прогулку напоминающей. Хервиг, помнивший рассказы отца, участника прошлой войны, чудом выжившего в бойне при Вердене, и ожидавший чего-то подобного, был удивлен той легкостью, с которой германская военная машина раскатала галлов в тонкий блин. Впрочем, путем несложных размышлений он пришел к выводу, что у французов лучших солдат выбили как раз в прошлую войну. Как и многих военных, его привел в недоумение приказ фюрера остановиться под Дюнкерком, однако, в отличие от большинства сослуживцев, Хервиг этот приказ проанализировал и одобрил. Ведь немецкие войска, уверенно наступавшие по суше, вздумай они приблизиться к морю, неизбежно попали бы под огонь корабельной артиллерии. Несомненно, доблестные люфтваффе нанесли бы удар по британским
На память о Франции Хервигу остались Железный крест и маленький, чуть заметный шрам над бровью – крупнокалиберный французский снаряд разбросал на десятки метров каменное крошево, и осколком известняка обер-лейтенанту едва не выбило глаз. Но ведь не выбило же, а значит, все в порядке. На фоне этого грядущие перспективы виделись молодому немцу исключительно в радужных тонах.
Увы, уверенность в победе, непобедимости германской армии и гении фюрера дала трещину с первых же минут войны на Восточном фронте. Хервиг впервые в жизни почувствовал, что германская армия столкнулась с равным противником. Может быть, чуть хуже обученным и вооруженным, но зато, в отличие от французов, готовым воевать до конца, а в отличие от поляков, еще и имеющим неплохой командный состав, способный учиться на собственных ошибках и давать сдачи. За первые три месяца войны Хервиг сменил три танка, а ведь на своей «тройке» прошел насквозь всю Францию. В небе кипели воздушные бои, и хваленые асы Геринга с трудом переламывали ситуацию в свою пользу. А еще Хервиг видел, как растянулись германские коммуникации, и понимал, чем это грозит. Когда же осенью под Ельней германская армия остановилась, а затем пусть немного, но откатилась назад, он понял – война затянется надолго, с налету взять Москву не получится, и скоро предстоит познакомиться со знаменитыми русскими морозами.
Там же под Ельней он получил ранение в руку и чин гауптмана. И на том закончилась карьера лихого танкиста – ранение вроде и не слишком опасное, но подвижность левой руке врачи окончательно вернуть не смогли. Со строевой частью пришлось распрощаться.
В армии много других участков, где может пригодиться опытный и грамотный офицер, пусть он хоть трижды инвалид. Нашлось место и для бывшего танкиста. Германия захватила огромные пространства, на которых требовалось наладить управление. Хервига отправили в Белоруссию, которая на глазах становилась одним из самых кровавых районов. Тем не менее порядок там надо было навести – эта земля уже занимала свое место в долгосрочных планах немецких экономистов. При этом стоило учитывать и то, что местные жители, народ мужественный, решительный, с тяжелым характером, вовсе не жаждали сажать немцев себе на шею. Партизанское движение росло как на дрожжах, и недалек был тот день, когда оно превратится в самую настоящую проблему.
Вот и угодил свежеиспеченный гауптман в этот котел, но, вместо того чтобы свариться и пополнить своим именем надписи в длинной веренице могильных крестов, отмечающих путь немецкой армии, неожиданно для всех, и для себя в том числе, вписался в новую жизнь. Сам выходец из провинции, он так и не понял, почему одни люди стоят выше других по национальному признаку. Нет, когда били евреев, он все прекрасно понимал – именно евреи когда-то были во главе революции, помешавшей Германии если не победить в Великой войне, то хотя бы выйти из нее с минимальными потерями. Хервиг профессиональный военный и понимал, что победить тогда было уже нереально, однако свести партию вничью шанс оставался. Для победы нужны деньги, деньги и еще раз деньги, а экономика обеих противоборствующих сторон держалась уже тогда на честном слове. Ну или если не вничью, то хотя бы без тех унизительных и грабительских репараций, которые, по сути, привели к власти нацистов. Он хорошо помнил время, когда им было попросту нечего есть и отец, сильный и работящий мужчина, приходя домой, мог лишь сесть и, опустив голову, рассматривать свои огромные, как лопаты, руки. Руки, которыми он не мог прокормить семью. Может быть, именно это и свело его в могилу раньше срока. И его, и мать.
В то же время, по сравнению с другими гражданами разоренной страны, евреи жили очень неплохо. Разумеется, не все евреи были богачами, равно как и не все евреи революционерами, но детям этого не объяснишь. Выросло целое поколение, ненавидящее евреев, и когда начались погромы, именно они, дети послевоенной Германии, оказались в первых рядах. Повзрослевший Хервиг Мюллер не испытывал гордости за то, что они творили тогда, но и казнить себя не собирался. Что сделано, то сделано, виноваты в случившемся обе стороны.