Стриптиз в кино
Шрифт:
Я все еще стояла, держа трубку возле уха, и слезы катились у меня по щекам: я так соскучилась по дому, по родным, что хотелось умереть.
И тут я сообразила, что автоответчик продолжал работать и записывал мое неровное дыхание, слезы. Мой нервный срыв. И я сказала:
— Я… все нормально, ма… Я люблю тебя. И очень хочу с тобой поговорить…
В трубке раздался щелчок, и вдруг я услышала мужской голос. Это был голос моего старшего брата Фрэнсиса.
— Кьяра, — сказал он с тревогой, — у тебя что-то случилось?
Фрэнсис был слеплен из того же материала, что отец: твердый как камень — зубы сломаешь. И тоже пожарный. Но он почувствовал мое состояние.
— Привет, Фрэнсис, — сказала я еще со слезами в голосе. — У меня все в норме. — От этого невинного вранья стало еще хуже, и я снова заревела в три ручья.
— Скажи, что с тобой, сестричка? — закричал он.
— Ничего… ничего. Извини, Фрэнсис. Просто вдруг расклеилась. Бывает, сам знаешь.
Он, видимо, не очень знал, потому что спросил в лоб:
— Тебя кто-то обидел? Ты опять в беде?
Опять… Он, конечно, в первую очередь имел в виду то событие, связанное с “холостяком” Тони, после которого я — уехала из дома, из Филадельфии. А кроме того, он был уверен: я вообще живу под постоянной угрозой. Брат ненавидел мою работу, и все попытки объяснить ему, что, с моей точки зрения, в ней нет ничего оскорбительного, успеха не имели. Сестра-стриптизерша — эти слова звучали для него омерзительно, он не хотел видеть за ними просто еще один вид работы, приносящей к тому же неплохой доход.
— Нет, Фрэнсис, — повторила я. — Ничего серьезного. Просто кое-какие личные проблемы.
— Опять двадцать пять! — проворчал он. — Надеюсь, этот тип не колотит тебя? А не мешало бы!
— Фрэнсис, ты не забыл, что я уже взрослая? — Он ничего не ответил — то ли не хотел, то ли не знал ответа. — Фрэнсис, — повторила я, — передай маме, что я звонила. Просто скажи, больше ничего. И спасибо за внимание, как говорят ораторы.
Я повесила трубку. Это было не слишком вежливо — так обрывать разговор, но у меня уже больше не оставалось сил думать о родном доме, о любви. Тем более говорить об этом. Позвоню ему завтра, извинюсь, если надо…
— Кьяра! Твой номер следующий! — услышала я голос Рыжика и обрадовалась возможности переключить свои мысли и эмоции.
Что ж, если мне фатально не везет в любви, буду танцевать и танцевать, и разыгрывать женщину-вамп, и соблазнять, и принимать соответствующие позы. И зарабатывать на жизнь.
Я помчалась к своему стулу и зеркалу, отвоеванным у заезжей нахалки, а по пути достала из шкафчика костюм по названием “Джейн в джунглях”. Из зеркала на меня глядело распухшее от слез лицо с размазанной косметикой. Я молниеносно навела порядок, пригладила и подколола волосы, переоделась и появилась на сцене, как раз когда ди-джей включил мою выходную песенку.
— С тобой все в порядке, Кьяра? — успел спросить меня режиссер.
Он уже не
— Спасибо, не надо, — сказала я и чмокнула его в другую щеку, что он перенес уже намного спокойнее. Недаром говорят: человек такое животное, которое ко многому привыкает, и довольно быстро. Даже к унижениям и убийствам.
И вот я уже не думала ни о чем, кроме музыки, под которую танцевала, но, впрочем, обращала внимание на всех новеньких и стареньких зрителей и по привычке мысленно определяла, как себя поведет тот или другой из них. Так же по привычке безразлично-зазывно улыбалась, с наигранным интересом всматривалась в их лица… В общем, обычная рутина. Только сейчас она казалась мне более докучной, чем всегда. Просто невмоготу…
Красавчик Алонцо Барбони по-прежнему сидел за своим столиком, но вид у него был злой, неприветливый рядом с ним Барри Змей, наш агент. Какие у них могут быть дела? Барри больше слушал, что говорил собеседник, порой вставляя одно-два слова и делая при этом жест рукой, как бы желая сказать: “Ну что я могу поделать? ” Или: “Это все, о чем может идти разговор”.
Алонцо говорил очень тихо, наклонившись, не сводя глаз с собеседника. На лбу у итальянца пульсировала вена, лицо раскраснелось. Эти подробности я заметила, когда танцевала вблизи их столика, но приходилось все время двигаться по сцене, потому я не могла уловить ни слова.
Не заметила я, и как Барри ушел. Алонцо откинулся на спинку стула, лицо у него разгладилось, но он смотрел в пространство и, кажется, даже не видел меня. Потом полез в карман, достал сотовый телефон. Поговорил очень коротко, после чего поднялся и вышел из зала.
Рыжик выполнил свое обещание. Когда я оказалась за кулисами, ко мне подошел Винсент, лицо жутко участливое, голос тоже — и то, и другое идет ему как корове седло, — и сказал:
— Послушай, Кьяра, ты, похоже, устала. Тебе наверняка еще нельзя выступать. Напрасно я выпустил тебя на сцену. Доведешь себя до того, что совсем сляжешь… Знаешь что? Отправляйся-ка домой и отдыхай целую неделю.
Я пристально посмотрела на босса. Не может быть, чтобы в нем говорило искреннее участие. Тогда что?
— Допустим, Винсент, — ответила я, — что я сделаю недельный перерыв. О’кей. А ты тем временем напишешь имя Фрости Лике большими буквами на афише и повесишь у входа. Верно? Но она не тянет, Винсент. Хотя главное даже не это. Допустим, она не хуже меня. Но ей нельзя доверять. Что-то в ней. а точнее, за ней такое… Не могу объяснить, только чутье мне подсказывает, она червивая, эта Фрости… Что-то не так. Впрочем, вам с Барри виднее.
Винсент подошел ко мне ближе, я почувствовала запах пота.