Строговы
Шрифт:
– Надо отозваться, Матюша, – посоветовал дед Фишка. – Заблудился, видно, человек. А плутать сейчас в тайге – гиблое дело: не видно ни месяца, ни звезд.
Матвей сходил в избушку за ружьем и выпалил вверх из обоих стволов раз за разом.
Собаки с визгом бросились в лес, но в ту же минуту вернулись, виновато поджав хвосты.
Выстрел навел охотников на размышления. Ночью в тайге могли стрелять только в случае крайней нужды. Выстрелом кто-то взывал о помощи. Кто же? Кроме Матвея и деда Фишки, в юксинских кедрачах
– Теперь поджидай: вот-вот подойдет, – сказал дед Фишка, набивая самосадом трубку.
Ждали они долго, глядели в темь леса, изредка перебрасывались словами. Но собаки спали, не чуя приближения чужого человека.
Матвей поднялся.
– Надо в сушину поколотить, а то в такую-то темень и мимо можно пройти.
Он взял топор и обухом ударил в сухой кедр. Эхо подхватило гулкий стук и понесло по тайге, тревожа зверей и птиц.
Ждали еще часа два, но никто не приходил.
– Охотники новые объявились, – сказал Матвей.
– Нет, Матюша, наверняка кто-нибудь заблудился. Сам посуди: зачем охотники стрелять будут ночью? Да и кто сюда пойдет? Все знают, что тайга эта наша, – настаивал на своем дед Фишка.
Матвея клонило ко сну. Ночь была уже на второй половине.
– Иди, Матюша, спи, а придет кто – я тебя разбужу, – предложил старик.
Матвей докурил цигарку, окурок бросил в костер и ушел в избушку.
Дед Фишка долго сидел, курил трубку, прислушивался. Но потом и он запрокинул голову на чурбак и захрапел так громко, что собаки подняли морды и осмотрелись.
Ни ночью, ни утром на стан никто не пришел.
Охотники посоветовались и решили походить по тайге, поискать несчастного. Друг ли, недруг ли это был, но раз попал человек в беду, надо выручать. Испокон веков так было заведено у охотников.
До полудня ходили они по тайге, кричали и стреляли из ружей, но никто не отзывался.
Прежде чем повернуть к стану, в долинке присели на колоду покурить.
Не успели завернуть цигарки – на взгорке залаяли собаки. Дед Фишка вскочил, побежал мелкими, скорыми, шажками.
Собаки лаяли совсем не так, как лают на зверя, – не заливисто, а сердито, с рычаньем.
Когда Матвей взбежал на взгорок, дед Фишка стоял без шапки и, крестясь, бормотал:
– Господи Иисусе, пронеси и помилуй!
Перед ним лежал скрюченный бородатый человек. Он был мертв. По его изуродованному лицу ползал зеленый червяк-землемер. Возле мертвеца валялись капсюльное ружье и длинный еловый сучок.
Дед Фишка обернулся, посмотрел на Матвея, как бы спрашивая, за какую провинность бог послал им такое наказание.
Несколько минут они молча глядели друг на друга.
– Надо в карманах пошарить, – решил наконец Матвей. – Может быть, бумаги какие есть. Обличье незнакомое.
Дед Фишка нерешительно, с опаской опустился на колени и несмело стал
– Соль, кажись, – проговорил он, ощупывая узелок пальцами и подавая его Матвею.
По всей видимости, человек покончил с собою последним зарядом. Рожки из-под дроби, пороха и пистонов пустовали. Мешок из-под харчей тоже был пуст.
– Ну, Матюша, что будем делать? – спросил дед Фишка, покосившись на мертвеца.
– Дядя, это не соль, – держа на ладони развязанный узелок, сказал молодой охотник.
Дед Фишка взглянул на руку Матвея. На широкой ладони племянника в тряпке лежала щепотка крупного серого песка и четыре золотинки, каждая с таракана величиной.
– Это, Матюша, золото. Ей-богу, золото! Ну-ка, дай! – Старик взял кусочек золота, положил в рот и притиснул зубами.
– Золото! Неужто здесь нашел? – прошептал Матвей и огляделся вокруг, словно боясь, что кто-нибудь подсмотрит за ними.
Но размышлять о золоте было не время. Мертвец лежал у ног охотников, и с ним надо было что-то делать.
Решили положить тело в могилу, вместо гроба устроить ложе из мягких веток кедра. Рассудили так: если какая родня найдется, откопать недолго. Золото тоже не взяли. Возьмешь, – а потом за пустяки в тюрьме сгноят.
На другой день Матвей пошел тайгой на пасеку. Оттуда на лошади он намеревался поехать в Волчьи Норы, заявить властям о происшествии. Кто бы ни был погибший, крестьянин ли, охотник ли из чужих краев или беглый поселенец без роду, без имени, каких в Сибири с каждым годом становилось все больше, он был человек, и бросить его, как падаль, совесть не позволяла.
2
Матвей долго шел тропой, потом свернул в сторону. Надвигалась ночь – холодная, с ветром, с дождем. Матвей решил переночевать на заимке у знакомого мужика Зимовского. От тропы до заимки было не больше трех верст. Зимовской поселился в этих местах недавно. Вокруг было дико, необжито, но зато привольно и богато.
На заимке Матвея встретили собаки. Они бросились на него, рычали, лаяли с хрипом.
Вскоре у ворот закраснел огонек цигарки.
– Кто идет? – спросил из темноты глухой, встревоженный голос.
– Это я, Степан Иваныч.
– Не то Матвей Строгов?
– Он самый.
– Здравствуй, редкий гость. Цыц вы, дуры! – закричал на собак хозяин.
В избе Зимовской зажег фитиль, вставленный в бутылочку с рыбьим жиром.
– Кто там, Степан? – спросил женский голос из второй половины избы.
– Вставай, Василиса, Матвей Строгов пришел.
– Иду, иду, – заторопилась хозяйка.
Скрипнула деревянная рассохшаяся кровать, и по полу зашлепали босые ноги.