Строки, добытые в боях

Майоров Николай Петрович

«Сто раз закат краснел, рассвет синел…»

Сто раз закат краснел, рассвет синел, сто раз я клял тебя, песок моздокский, пока ты жег насквозь мою шинель и блиндажа жевал сухие доски. А я жевал такие сухари! Они хрустели на зубах, хрустели… А мы шинели рваные расстелем — и ну жевать. Такие сухари! Их десять лет сушили, не соврать, да ты еще их выбелил, песочек… А мы, бывало, их в воде размочим — и ну жевать, и крошек не собрать. Сыпь пощедрей, товарищ старшина! (Пируем — и солдаты и начальство…) А пули? Пули были. Били часто. Да что о них рассказывать — война.

Сентиментальный

романс

Надежда, я вернусь тогда, когда трубач отбой сыграет, когда трубу к губам приблизит и острый локоть отведет. Надежда, я останусь цел: не для меня земля сырая, а для меня — твои тревоги и добрый мир твоих забот. Но если целый век пройдет и ты надеяться устанешь, Надежда, если надо мною смерть развернет свои крыла, ты прикажи: пускай тогда трубач израненный привстанет, чтобы последняя граната меня прикончить не смогла. Но если вдруг когда-нибудь мне уберечься не удастся, какое новое сраженье ни покачнуло б шар земной, я все равно паду на той, на той далекой, на гражданской, и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной.

Михаил Луконин

Михаил Кузьмич Луконин родился в 1918 году в городе Астрахани. Детство провел в Сталинграде. Писать стихи и печататься начал рано, еще в школе — в пионерских и комсомольских газетах. После школы поступил в Сталинградский педагогический институт, затем перевелся в Литературный институт имени Горького. В декабре 1939 года ушел добровольцем на финский фронт. «Пять стихотворений, — пишет Луконин, — „Мама“, „Наблюдатель“, „Ночью лыжи шипят“, „По дороге на войну“, „Письмо“ — напечатал по возвращении в журнале „Знамя“ (№ 10, 1940), их я и стал считать первыми в своей жизни». С первых дней Великой Отечественной войны — в действующей армии. В 1941 году был ранен. Затем до конца войны служил в газете танковой армии — «На штурм». Награжден медалью «За боевые заслуги». Первая книга «Сердцебиенье» вышла в 1947 году.

Фронтовые стихи

Если б книгу выдумывал я, Все б описал по-иному: Цвет крови на траве, Цвет крови на земле, на снегу, — Вид убитого парня на черном снегу, у разбитого дома, Что такое — ползти, наступать и стрелять по врагу. Если бы я назвал эту книгу «Фронтовыми стихами» И она превратилась бы в тонну угластых томов, То она пригодилась бы фронту: Глухими ночами Ею печь в блиндаже разжигал бы сержант Иванов. Вот он печь растопил, мой сержант Иванов, и не спится — Руки греет над ней, удивляется: ночи глухи! В белый парус снегов загляделась большая бойница, Месяц ходит вокруг. Это есть фронтовые стихи! Вот сержант Иванов письма пишет на противогазе: Как живет, где живет, что дела и харчи неплохи, Что пора бы домой, — ждешь меня? Обращаясь с наказом: Ты себя береги!.. Это есть фронтовые стихи! Вот сержант Иванов в атаку выводит пехоту. Сам в цепи. И бегут, выдвигая штыки. Пот стирает с лица Иванов (он устал от тяжелой работы), Улыбнулся друзьям. Это есть фронтовые стихи! Вот Иваново-город. Снег идет. Темновато. В клубе «Красная Талка» — собранье. Ткачихи тихи. Иванова, ткачиха, читает письмо от сержанта, Все встают и поют. Это вот — фронтовые стихи! Фронтовые стихи — это чувство победы, такое, Что идут и идут неустанно на подвиг и труд, Все — туда, где земля стала полем последнего боя. Иногда умирают там. Главное — это живут!

1943

Хорошо

Хорошо перед боем, Когда верится просто В то, что встретимся двое, В то, что выживем до ста. В то, что не оборвется Все свистящим снарядом, Что не тут разорвется, Дальше где-нибудь, рядом. В то, что с тоненьким воем Пуля кинется мимо. В то, чему перед боем Верить Необходимо.

1942

В вагоне

Как

странно все-таки: вагон. Билет. Звонок. Вокзал. Домой. И свет и гром со всех сторон. Колеса бьются подо мной. Шестнадцать месяцев копил Я недоверие к тому, Что кто-то жил, работал, был, Болел и спал в своем дому. Шестнадцать месяцев подряд Окопом все казалось мне. В вагоне громко говорят О керосине и вине. А у меня всего три дня. Я вслушиваюсь в их слова. Вздыхают, горестно кляня Дороговизну на дрова. А мне ведь дорог каждый час. Жилет раскинув меховой, Я по вагону напоказ Прошел походкой фронтовой. Я был во всей своей красе (Блестит на левой стороне!). — Оттуда? — спрашивают все. — Да, тяжело вам на войне… — Шел, улыбался и кивал, Молодцеватый и прямой. — В боях бывали? — Да, бывал. — Куда же едете? — Домой! — Из госпиталя? На, сынок… — Беру, жую мякинный кус. — Кури. — Глотаю я дымок, Соломой отдает на вкус. — Ложись, устал… Мы ничего, Мы тут пристроимся в углу. У вас там трудно с ночевой, Мы перебьемся. Мы в тылу. — Ложись и спи… — Слаба кирза, Как они там зимой, в бою! — Прикрыла женщина глаза, Упрятав ноги под скамью. — Спи… — А колеса все галдят. — Спи. — Все живем одной бедой. — Спит. Исхудал-то как солдат… — А был я просто молодой.

1942

«……Меня оперировала женщина» (Г. Бакланов)

…Меня оперировала женщина. Военврач. Она вошла в операционную палатку завязанная: у нее болели зубы. Она даже стонала, когда вырезала у меня из спины осколок. Он, как нарочно, засел глубже, чем проникла анестезия. Возможно, надо было сделать еще укол, но военврач сказала, что видит его, и продолжала резать.

Мне тогда было двадцать лет, я был офицер, и в детстве читал «Овод». Я лежал лицом вниз, изо всех сил сжав зубы, и медсестра, годившаяся мне в младшие сестренки, гладила меня по голове. После она принесла мне кружку вишневого компота. Словно знала, что я люблю больше всего…

(Из воспоминаний Г. Бакланова)

Сталинградский театр

Здесь львы стояли у крыльца Лет сто Без перемен, Как вдруг кирпичная пыльца, Отбитая дождем свинца, Завьюжила у стен. В фойе театра шел бой, Упал левый лев, А правый заслонил собой Дверей высокий зев. По ложам лежа немец бил И слушал долгий звон; Вмерзая в ледяной настил, Лежать остался он. На сцену — за колосники, Со сцены — в первый ряд, Прицеливаясь с руки, Двинулся наш отряд, К суфлерской будке старшина Припал. И бил во тьму, И история сама Суфлировала ему. Огнем поддерживая нас, В боку зажимая боль, Он без позы и без прикрас Сыграл великую роль. Я вспомнил об этом, взглянув вчера На театр в коробке лесов. Фанерную дверь его по вечерам Сторож берет на засов. Строители утром идут сюда, Чтобы весной Театр засиял, как никогда, Красками и новизной. Я шел и шел и думал о тех, Кому на сцене жить. Какую правду и в слезы и в смех Должны они вложить. Какие волнения им нужны, Какие нужны слова, Чтоб после подвига старшины Искусству вернуть права.

Сталинград — Москва

1946

«…Кульминация боев 17 октября…» (В. Гроссман)

…Кульминация боев 17 октября.

17-18-19-го бомбили день и ночь. Кроме того, «ванюши», артиллерия и немцы пошли в наступление двумя полками.

Сразу же танки — тяжелые и средние, — за ними пехота. Наступление началось в пять утра. В течение целого дня бой. На правом фланге был заслон учебного батальона и отдельная рота. С фланга они прорвались, отрезали полки от командиров.

Полки, сидя в домах, вели бои в домах до двух-трех суток, а командиры приняли бой — тоже дрались. Танкист камнями отбивался от немцев, когда не было боеприпасов. Командир седьмой роты с двенадцатью людьми в овраге уложил роту немцев и ночью вышел. Занимаем дом, нас двадцать человек; гранатный бой, бой за этаж, бой за ступеньки, за коридоры, за метры комнат (вершки как версты, человек — полк, каждый себе штаб, связь, огонь)…

23-24-го бои пошли на заводе. Цеха горели, железные дороги, шоссе, зеленые насаждения. Бойцы сидели в первом, третьем, пятнадцатом цехах, сидели в туннелях, трубах, ходили на разведку, бой шел в трубе.