Строки, добытые в боях

Майоров Николай Петрович

1942

Волчонок

Я домой притащил волчонка. Он испуганно в угол взглянул, Где дружили баян и чечетка С неушедшими в караул. Я прикрикнул на них: «Кончайте!» Накормил, отогрел, уложил И шинелью чужое несчастье От счастливых друзей укрыл. Стал рассказывать глупые сказки, Сам придумывал их на ходу, Чтоб хоть раз взглянул без опаски, Чтоб на миг позабыл беду. Но не верит словам привета… Не навечно ли выжгли взгляд Черный пепел варшавского гетто, Катакомб сладковатый смрад? Он

узнал, как бессудной ночью Правит суд немецкий свинец, Оттого и смотрит по-волчьи Семилетний этот птенец. Все видавший на белом свете, Изболевшей склоняюсь душой Перед вами, еврейские дети, Искалеченные войной… Засыпает усталый волчонок, Под шинелью свернувшись в клубок, Про котов не дослушав ученых, Про доверчивый колобок. Без семьи, без родных, без народа… Стань же мальчику в черный год Ближе близких, советская рота, Вместе с ротой — советский народ! И сегодня, у стен Пултуска, Пусть в сердцах сольются навек Оба слова, еврей и русский, В слове радостном — человек!

Январь, 1944

Из документов французского и итальянского Сопротивления

* * *

…Бежал из концлагеря, чтобы присоединиться к партизанским отрядам вместе с 13 соотечественниками. Отличался храбростью во всех военных действиях, а во время облавы на партизан в декабре 1944 года показал замечательные качества самоотверженности, смелости и несокрушимой веры в свое дело.

2 февраля 1945 года одно подразделение немцев, более 100 человек, было атаковано партизанским отрядом, в котором он состоял. С группой в 10 человек он атаковал вражескую засаду, которая бросила оружие и разбежалась. В перестрелке Поэтан (Ф. Полетаев) был убит.

Его великий подвиг, его сознательное самопожертвование, его необыкновенная смелость и решимость послужили незабываемым примером для всех партизан…

(Из боевой характеристики командира итальянских партизан 58-й бригады «Оресте» Бризи (Арнольдо))

* * *

…Пример этих людей, вдохновленных идеалом своей родины, готовых во имя этого идеала пренебречь всеми опасностями, воскресил в тех, кто пал духом, веру в победу и тем самым явился большим моральным вкладом в наше дело…

Было бы слишком долго перечислять имена всех русских товарищей, проявивших себя героями в маки. Хочу только отметить, что части советских партизан, находившиеся под моим командованием, потеряли больше 15 % своего личного состава и что они участвовали во всех боевых операциях по освобождению Дордони и некоторых районов соседних департаментов и, в частности, в освобождении городов: Перигё, Ангулем, Бержерак, Либурн, Брив, Ажан, Бордо, а также приняли участие в осаде крепости Руаян и Ла-Рошель…

15. 2. 1945

(Из рапорта командующего партизанскими силами в Дордони (Франция) подполковника Ранукса (Геркулеса))

Пропавшие без вести

Рука с размаху письма четвертует, Где адрес нашей почты полевой, Где строки, как в покойницкой, горюют И плачут над пропавшей головой. Что мне ответить, раз по всем законам Я не дожил до нынешнего дня, Родным, друзьям, подругам и знакомым, Похоронившим заживо меня? По мне три раза панихиды пели, Но трижды я из мертвых восставал. Знать, душу, чтоб держалась крепче в теле, Всевышний мне гвоздями прибивал. На мой аршин полмиллиона мерьте — У нас в крови один и тот же сплав, Нам несть числа, попавших в лапы смерти И выживших, ей когти обломав. Мы в чащах партизанили по году, По госпиталям мыкались в бреду, Вставали вновь и шли в огонь и воду По нарвскому расхлестанному льду. Я всех пропавших помню поименно — Их имена зарницами вдали Незнаемые режут небосклоны На всех концах взбунтованной земли. И день придет. Пропавшие без вести, На пир земной сойдясь со всех сторон, Как равные, осушат чашу мести На близкой тризне вражьих похорон!

Май, 1944

Нарвский плацдарм

«…Ностальгия…» (С. Гудзенко)

19 февраля 1945 года.

…Ностальгия. Привыкаешь ко всему: в Будапеште уже не волнует, что первые дни не давало уснуть, о чем только в книгах читал в России. Вся экзотика узких переулков, неожиданных встреч

с итальянскими или шведскими подданными, монастыри, кино и церкви надоели солдатам, которые как-то этим интересовались. Нам хочется домой. Пусть даже там нет такого комфорта. И на это уже плюют. Хотя раньше с завистью смотрели на белизну ванных комнат, на блеск полов, на массивность или легкость мебели. Хочется всем домой, пусть в нетопленную комнату, пусть без всяких ванных комнат, но в Москву, Киев, Ленинград. Это тоска по родине…

(Из дневников С. Гудзенко)

Письмо из Мариенбурга

Тугая разметалася коса, А на щеках на жарких тают снега хлопья. Бежит стремглав курносая краса, Лишь каблуки выстукивают дробью. Буран метет, слепит глаза буран, Но ей бежать впотьмах до самой Волги, Где ждет ее безусый капитан В надвинутой на брови треуголке. Он ей навстречу плащ свой распахнет И, в первый раз обнявши недотрогу, Лишь вымолвит: — Не час я ждал, а год, Но вы пришли, благодаренье богу. Как удалось отца вам обмануть? Как счастлив я! — Но надо ждать погони… Ямщик готов. И вот уж в дальний путь Упряжку мчат заждавшиеся кони. А девушка сидит, едва жива, И лишь порой на срывах и откосах Мелькает озорная татарва В ее глазах, по-волжскому раскосых… А сани к церкви… В двери кулаком! И, на ноги поднявши спозаранку Весь причт, перед испуганным попом Встать под венец с прекрасною беглянкой. На полуслове оборву рассказ, Махнем рукой романтике старинной… С чего я вдруг узнал себя и вас В любовниках времен Екатерины? С чего б я это? Но, мой милый друг, Неужто вы заметить не сумели, Что мне осточертел Мариенбург, Где я торчу четвертую неделю? Здесь всюду притаилась старина, Угрюмая, давящая, чужая. Она томит, грозит бедой она, Враждебным строем душу окружая. И вот я вызвал полночь и мороз, Вам на ноги накинул волчью бурку И запросто вас под венец увез, Назло и вперекор Мариенбургу.

1945

Солдаты свободы

Полощут небывалые ветра Наш гордый флаг над старым магистратом. И город взят. И отдыхать пора, Раз замолчать приказано гранатам. А жителей как вымела метла, В безлюдном затеряешься просторе… Как вдруг наперерез из-за угла Метнулось чье-то платьишко простое. Под ситцевым изодранным платком Иззябнувшие вздрагивают плечи… По мартовскому снегу босиком Ко мне бежала девушка навстречу. И прежде чем я понял что-нибудь, Меня заполонили гнев и жалость, Когда, с разбегу бросившись на грудь, Она ко мне, бессчастная, прижалась. Какая боль на дне бессонных глаз, Какую сердце вынесло невзгоду… Так вот кого от гибели я спас! Так вот кому я возвратил свободу! Далекие и грустные края, Свободы незатоптанные тропы… — Как звать тебя, печальница моя? — Европа!

1945

«…Один за другим…» (М. Рольникайте)

…Один за другим послышались глухие взрывы. Сидевшая рядом с нами собака конвоира насторожилась. И видневшиеся у сарая гитлеровцы засуетились. Одни смотрят в небо, другие спорят между собой… Конвоиры подкатывают к сараю бочки! Подожгут! Мы будем живыми гореть!..

Нас впускают в сарай. Там много женщин не только из нашего лагеря. Тут же, прямо на земле, в смеси отрубей, сена и навоза, лежат умирающие и умершие. Им уже все равно…

Гудит… Приближается! Самолеты!..

Тихо… А может, гитлеровцы на самом деле испугались этих взрывов и удрали, оставив нас здесь одних?..

Снова гудит. Что-то приближается!

Почему такой шум? Почему все плачут? Куда они бегут? Ведь растопчут меня! Помогите встать, не оставляйте меня одну!..

В сарай вбегает много красноармейцев. Они спешат к нам, ищут живых, помогают встать. Перед теми, кому их помощь уже не нужна, снимают шапки.

— Помочь, сестрица?

Меня поднимают, ставят, но я не могу двинуться, ноги дрожат. Два красноармейца сплетают руки, делают «стульчик» и, усадив меня, несут.