Стройбат
Шрифт:
Фиша трудился на комбинате, вязал арматуру, в роте проку от него было мало, чуть отвернись – учебник – за пазухи тянет, вот Богдан и сбыл его Косте в помощники. И Нуцо Влада сбыл, тоже проку мало – цыган. Впрочем, Нуцо уверял, что он не совсем цыган, а частично молдаванин. Вернее, в основном молдаванин, а частично цыган. Не поймешь, короче.
А начальник штаба майор Лысодор, чтоб подбодрить золотарей, от себя пообещал Косте и Фише досрочный дембель, как закончат, а первогодку Нуцо – отпуск на десять дней.
Таким образом, у Женьки в отделении за вычетом троих – Кости, Фиши и Нуцо – осталось пять пахарей. Миша
И двое молодых у Женьки в отделении: Егорка и Максимка. Егорка и Максимка – это по местному времени, а по паспорту: Рзаев Мамед Гасан-оглы и Шота Иванович Шалошвили. На ЖБИ работают, раствор бетонный льют.
Вот и все Женькино отделение. Второе отделение первого взвода четвертой роты N-ского военно-строительного отряда. А Женька Богданов – ефре Сперва Женька решил Егорку с Максимкой Косте подарить, да потом одумался – всего-то пахарей у него эти двое. Он их нарочно в свое отделение взял, пока другие не разобрали. Егорка кроме основной работы Женьку с Мишей Поповым обслуживает: койку заправить, пайку принести столовой, постирать по мелочи; а Максимка – Колю, Эдика и Старого.
Да, еще Старый у Женьки в отделении – шестеро их, значит. О Старом как-то все забывают – не видно, не слышно всю дорогу. Работает Старый на автобазе слесарем, в канаве все время торчит, а в роту приедет – в уголке сидит, курит. Ни выпить, ни в самоволку. Боится, что Дощинин снова в дисбат упрячет. Старый действительно очень старый. Првали его за неделю до дня рождения – двадцать семь должно было стукнуть. Только-только зоны вылез. За убийство. И главное, почти весь срок отсидел, а уж к концу разобрались, что не убивал он, а защищался. То есть убил, но при необходимой обороне. Дали десятку, выпустили на два года раньше. А тут хоп – и в стройбат! Не отдохнув толком от сиделовки, Старый завел было жнь на вольный манер и скоро убыл в дисбат на максимальных два года. Какой он был раньше, невестно – сажали его не в этой части, – но сейчас ходил тихий, весь лысый почти, морщинистый, руки в окостенелых мозолях. Про дисбат – ни слова. Спит даже с открытыми глазами. Влезет на койку, подгребет под себя подушку и лежит, вперед смотрит, а на самом деле спит. А тут еще как-то по обкурке повело Старого на подвиги, и срезал он с какой-то пьяной руки «Победу» вшивую. Женька отнял его у ребят метеленного почти до основания. Главное, вором-то сроду не был. Сам на себя удивлял ся: чего это ему вдруг взбрело – часы срезать? Тем более свои есть. «Командирские», светящиеся.
Егорку Женька обротал сразу, тот почти и не рыпался. Пару раз ему кровь пустил слегка, чучмеки почему-то крови своей боятся. А с Шотой, тьфу, с Максимкой, повозился подольше – грузин в соседнюю роту бегал за земляками. Те сразу явились, а как увидали, что Шота Иванович
Костя катил перед собой пустую тачку. Тачка скрипела на весь поселок. С губы доносились песни.
Сам Костя на здешней губе не бывал, Бог миловал. Зато остальные роты почти все побывали. Не дай Бог, рассказывают. Костя даже зажмурился от мысли, что может оказаться на этой губе, не очень даже и заметной: если б не вышка, не проволока – домик и домик. Да, домик… почки отобьют для смеха – и будь здоров, жуй пилюли. Вон у Нуцо до сих пор моча розовая. И смеется, дурак, не понимает, что, может, калека на всю жнь. Может, еще рак разовьется. Фиша его чуть не насильно таблетками кормит. Жалеет, хоть сам на губе и не был.
Да ладно только б лупили губари, а то совсем оборзели – «расстрел» органовали. К стенке поставят и давай… Нуцо как раз под этот знаменитый «расстрел» и попал. Вырубился, конечно. С непривычки.
Костя как-то намекнул цыгану, чтобы, мол, написал в Москву, в Министерство обороны. Или в прокуратуру, А Нуцо только ржет, как всегда. Костя и сам бы написал, да боится, найдут по почерку. Написал уже один раз, вон Чупахин его сюда и сплавил. Нет управы на губарей, законной – нет.
А без закона – можно найти.
Их ведь, губарей, тайком дембеляют, ночью в основном и заранее, до приказа. Ну а в штабе дивии тоже свои есть. Писаря. Сейчас там, например, Дима Мильман. Это он осенью предупредил, когда губарям по домам разбегаться. И пожалуйста: одного с поезда скинули, другого отловили, и поехал он не домой, а в больницу в полуженском обличье: пол ему размолотили. Потом, говорят, и отрезали. А ведь честно предупреждали: что ж ты, козел, творишь! Земляков своих и то… Одного пацана метелил, соседа, на электрогитарах вместе играли раньше, до армии, в клубе. Из одной деревни оба.
…Губарь помахал Косте. Костя тоже помахал неопределенно, хоть и не разобрал кому. Внутри, во дворе губы, маршировали с утра пораньше арестанты, расхристанные, без ремней. Конвойный с автоматом погнал за ворота двоих с термосами на палке.
– Привет, – кивнул Костя. – К нам? За рубоном?
– Ну, – буркнул губарь.
Костя поежился. Сколько раз давал себе зарок не контачить с суками, а вот не получалось… Трамвай, с вгом и скрежетом разворачивавшийся на конечном круге, заслонил процессию и приглушил позорный скрип Костиной тачки. И даже вонь от тачки вроде стала поменьше.
По ту сторону ворот москвич Валерка Бурмистров – хозяин КПП – тягал двухпудовую гирю. Валерка пожал руку конвоира и заметил Костю:
– Здорово, земеля!
Костя затормозил тачку метрах в десяти от КПП, чтоб не так воняло, пошел к воротам. Дерьмо, подтаявшее от разгоряченных ходьбой сапог, пятнало снег темными следами. Костя остановился в нескольких шагах от Бурмистрова, переживая свой запах, несильный – с глубины уже брали, перебродило, – но фекал есть фекал, никуда не денешься. Потыкал сапогами в грязный осевший сугроб.