Стройбат
Шрифт:
– Ну, три простынки…
– Ты человеческий язык понимаешь, да? – полувопросительно-полуутвердительно ласково спросил Костя, снял несуществующую табачинку с языка и долго ее рассматривал.
Рехт уважительно ждал, пока Костя разберется с табачинкой.
– Ты сам-то откуда? – спросил Костя, вытирая пальцы. – Из немцев?
Рехт закивал расчесанной на пробор головой.
– А великий русский язык понимаешь?..
Рехт заволновался, побледнел…
– Я же тебе, Рехт, говорил неоднократно,
Костя сложил ладонь трубочкой и, приставив ее к уху старшины, шепнул ему что-то.
– Падла, – сквозь зубы процедил Рехт.
– А ты чем недоволен, в натуре? – Валерка Бурмистров шагнул к ним, не переставая ковыряться в зубах.
Рехт зашагал прочь по бетонке.
– Кусок паскудный! – вдогонку ему крикнул Валерка. – Чеши репу – и скачками! Слышь, земеля, – Валерка уже перескочил на другую тему, – ты мне значок техникумовский на дембель не достанешь? Поплавок? Органуй, земель! Бутылка. Ну, две. Спиртяги.
– Спрошу, – с достоинством кивнул Костя. Как равный равному. – Куда ты их вешать-то будешь?
Валерка с трудом нагнул голову – мешал жирный подбородок – и стал осматривать свою необъятную грудь. Места для будущего значка и правда не было, все занято: «Воин-спортсмен», «Первый класс», «Мастер спорта», «Отличник Советской Армии», комсомольский значок на Пластмассовой подкладке, «Ударник коммунистического Труда».
– Спрошу, – еще раз пообещал Костя. – Как у тебя с собранием, приняли?
– Приняли! – Жирная Валеркина морда расплылась в улыбке. – По уставу гоняли – я те дам! Потом по политике. А я газет год не читал, сам знаешь, некогда. Короче, приняли. – Валерка подержал на лице улыбку, потом посерьезнел. – Ну, вообще в партию вступить сложно. Кроме меня, одного только приняли.
– Карамычев! – крикнул Фиша, выходя дверей штаба. – Костя! Заходи!
Костя вошел в штаб. Фиша догнал его в коридоре и сунул четвертной.
– Ты мне будешь должен восемьдесят три рубля!
Костя ошалело уставился на него.
– Иди, чего встал?
Лысодор сидел за столом без фуражки. Костя вошел и почтительно встал у двери.
– Ну, все закончили?
Костя кивнул. Лысодор хитро прищурился.
– А бабий?… Бабий-то гальюн забыли.
– Вы не говорили, – оторопел Костя.
– Сейчас говорю, – посерьезнел Лыс – Еврея предупредил, тебе говорю и цыгану скажу. Надо доделать. Там дел-то на копейку. Когда отбываешь?
– Послезавтра хотим.
– Ну вот, ночью и сделаете. Подойди поближе.
Лысодор открыл сейф, вытянул нутра толстый пакет. У Кости пересохло во рту. Лысодор про себя прочел фамилию на конверте.
– Не твой. Вот этот твой. Ка-ра-мы-чев. Константин Михайлович.
Лысодор встал, надел фуражку.
– Ну так,
– Служу Советскому Союзу! – отчеканил Костя, тыкаясь пальцами в висок.
Он развернулся, шагнул к двери и замер: «А четвертак?»
Лысодор сидел раскрасневшийся, теребил бумажки. Левый ящик письменного стола был слегка выдвинут.
– Чего забыл? – не поднимая головы, спросил Лыс
– Тут вот… – Костя подался к столу, пихнул деньги в ящик.
Лысодор на весу расправил четвертак.
– Разменять, что ль?
– Да-а-а, – проблеял Костя.
3
Костя чихнул. Еще раз, еще… И проснулся. Прочищенный чихом нос сразу учуял знакомый запах. План шабят! Анашку! Костя сел на койке, его слегка качнуло. Посмотрел время – часов не было. След белый был, а часы – ек.
– Сняли, – пробормотал Костя, озираясь вокруг. Вора видно не было. Был запах, запах хорошего ломового плана. Дурь чистой воды.
Костя встал, поплевал на ладони, – провел по гимнастерке и бриджам: липнет к хэбэ всякая парша, матрац драный, надо у молодых поменять. Потом опомнился: какой матрац? Завтра домой!
Что-то уж очень скоро напился он у Валерки на КПП. Программу «Время» хорошо помнит, «Братья Карамазовы» уже пошли затуманенные, а конец и вовсе смазался. Где цыгане начали петь, плясать. Только вот почему там цыгане? У Достоевского евреи Мите Карамазову играли перед арестом. Это Костя помнил точно. Еще удивлялся, когда читал…
Казарма храпела.
Запах плана шел Богданова угла, пробиваясь сквозь казарменную вонь. А перешибить ее нелегко: две с лишним сотни сапог и, соответственно, портянок.
Костя достал сигарету и долго прикуривал в надежде, что Женька заметит.
И тот заметил, свистнул тихонько: – Ко-отик!..
Плановые были в сборе. Женька, Миша Попов, Коля Белошицкий, Эдик Штайц и незнакомый парень в накинутом бушлате. Надвинутая фуражка закрывала его лицо. Парень сидел возле Женьки. На тумбочке в консервной банкe горела свечка.
– Сколько времени, Котик? – улыбнулся Женька и протянул Косте часы. – Снимать надо на ночь. Не дома. Когда отвальную?
– Перед поездом. – Костя застегнул часы.
– Ты фосфор-то стери с циферблата, – посоветовал Коля Белошицкий. – Вредно для здоровья.
– Богдан, – простонал Миша Попов, – ну мурыжь, кайф проходит.
– Садись, Москва. – Эдик Штайц подвинулся.
Женька нацепил на хрупкий кончик стеклянного челима новый косяк, подлил в челим вина кружки, стал раскуривать.