Студент 2
Шрифт:
Но тут в дверь бешено забарабанили — Петр Геннадьевич, похоже не внял моим указаниям.
— Нет, ну бывают же такие бестолковые! — возмутился я и пошел отпирать.
Воинственно-взъерошенный художник предстал передо мной в носках. Башмаки так и валялись на площадке. Судя по всему, он вознамерился произнести много чего горького и гневного, но я, конечно, не дал ему и рта раскрыть.
— Так! Тебе что сказано, скверная рожа? Не понял по-хорошему, да?.. Не понял, вижу. Ладно, будет по-плохому!
Этот хмырь и вправду рассердил меня всерьез. Я решил, что вразумить его надо. Да и делать ему здесь не хрен. Пятое
Хрясь! — и я применил свой коронный прием — резкий удар головой в подбородок.
Глава 7
Сдерживал себя. Но этого хватило. Вышел самый настоящий нокаут. Гаврик порхнул через всю площадку, с грохотом вторично врезался в несчастную дверь, сполз по ней на кафельный пол. Фалды пиджака задрались как плавники летучей рыбы. Выражение бородатого лица — ни в сказке сказать, ни пером описать. Полный отказ воспринимать реальность. Будто бы на востоке вдруг взошло четыре Солнца вместо одного, и с этим теперь как-то надо жить.
Я тщательно запер дверь на два оборота ключа.
— Прошу прощения. Соседи ваши… — я кивнул назад, — он их два раза бомбил. Не знаю, что они подумают. Если надо, лично извинюсь.
— Да их там и нету никого, — машинально пробормотал хозяин. — На даче все…
В коридоре появилась Алиса.
— Ну что? — очень спокойно спросила она. — Уволен из женихов? — и показала взглядом на дверь, за которой наступила тишина.
— Надеюсь, — с чувством произнес КВ и наконец-то заулыбался. — Ну что мы стоим? Или жизнь кончилась?! Прошу за стол, у нас ведь, с позволения сказать, еще столько дел! В смысле блюд.
И мы вернулись в зал. Обретший свободу Макс, смешно пыхтя коротким носом, зацокал коготками по паркету следом за нами.
Бессловесная Нина Григорьевна суетилась за столом. Рухнувший стул уже стоял на месте.
— Прошу… — поспешно лепетнула она, делая шаг назад. — Боюсь, что гусь остыл, но…
— Боюсь, что гусь? — продекламировал хозяин. — А ты не бойся! И успокойся!
И расхохотался, очень довольный сомнительными рифмами.
Тем не менее этот не слишком удачный юмор разрядил обстановку. За стол уселись как давние друзья (Макс ухитрился вскарабкаться на диван и с сопением взирал на пиршество оттуда), разлили по рюмкам и фужерам «Дивин» и «Саперави».
— Ну, — с подъемом произнес глава семейства, — давайте воспримем просто так, за все хорошее! И пожелаем его друг другу! Это самое хорошее.
— Хорошего будущего, — уточнила Алиса.
— Так точно! — бодро отчеканил КВ.
Против этого возражать трудно. Все выпили. Я глотнул коньяк очень аккуратно, памятуя о физическом возрасте. Алкоголь немедля прокатился по мозгам, но я не дал ему завладеть мной, держа все под контролем.
Бог весть почему фраза Алисы о будущем зацепила меня. То есть, понятно, почему. Ведь я-то знаю это будущее! Я знаю, что вот здесь, сейчас — последние спокойные, ясные годы Советского Союза перед долгими непогодами, а потом и вовсе катастрофой. Скоро пойдет Афган, умрет Брежнев, еще несколько лет протянутся в унылом безвременье… Ну а потом Перестройка, ложные призраки надежд, обманувшие миллионы людей…
Конечно, кто знает, как обернется ход событий в этой ветке времени! Но очень уж много пробудилось воспоминаний. Они побежали сами, и в какой-то миг я не то, что встревожился, но решил, что
Константин же Валентинович к этой минуте принял на грудь куда больше моего, раздухарился, разоткровенничался об отношениях с деклассированным Петром Геннадьевичем.
— … Петька-то, понимаешь, он кто? Он племянник нашего зампреда покойного!
— Кого?
— Сейчас объясню.
Выяснилось, что покойный дядя был заместителем председателя Союза художников. Местного отделения, разумеется. И в свое время очень крепко поддержал начинающего живописца Константина…
— … ну, человек он был сложный. С ним непросто было. Многие были в обиде. Может, и по делу… Но ко мне отнесся очень хорошо. С позволения сказать, крестным отцом в искусстве стал. По сути, он меня в Союз и принял. А без этого, сам понимаешь…
Я кивнул, понимая. Членские билеты творческих объединений в СССР: Союзов писателей, художников, кинематографистов и прочих — даровали человеку статус фрилансера, при том, что слова такого, естественно, слыхом никто не слыхивал. Так вот, покойнику очень пришлись по душе творения молодого художника, тогда тяготевшего к батальному жанру.
— … но в этом направлении вообще пробиться тяжело, а в провинции тем паче. Там своего рода свой клуб для избранных, круговая порука. Чуть ли не масонская ложа. Пришлось мне перебираться в пейзажисты, да халтурить где попало. Ну, а потом вот подвернулась эта, с позволения сказать, наскальная живопись…
Так иронически Константин Валентинович назвал пресловутые мозаичные панно. Но они-то его и выручили. На них был спрос, заказы не переводились… Повезло? Да как сказать. Собственно, художник-то он был неплохой, так что если и повезло, то по делу. Но это, разумеется, лишь хлеб насущный, а живопись он не оставлял: и на пленэр ездил, и городские пейзажи писал, и выставлялся достаточно успешно. Профессиональная карьера вполне удалась.
Он разлил еще по коньячной дозе, махнул свою, по-простецки занюхал хлебной коркой. Глаза заслезились.
— Ты знаешь, — задушевно сказал он, — я покойнику навсегда благодарен. Он ведь, с позволения сказать, мой золотой ключик. Как бы все сложилось без него?.. То-то и оно. Потому я и Петьку поддержал, и в Союз его рекомендовал. Ну да правду сказать, он художник-то стоящий! Глаз, рука, чувство цвета — все при нем. Правда, характер… Как-то ни в мать, ни в отца, а в прохожего молодца. Впрочем, дядюшка тоже был тот еще хрен с редькой. Только вот я к нему как попал в любимчики, так и не вышел. Ну и на том спасибо. А Петька…
При несомненных таланте и прилежной трудоспособности Петр Геннадьевич оказался обладателем заносчивого, склочного, обидчивого характера. «Говно из него лезет,» — говорят про таких в просторечии, и точнее не скажешь. Портретист производил морально вонючий продукт в промышленных масштабах. Он вечно был чем-то недоволен, с кем-то ругался, писал многочисленные доносы и жалобы, строго следил, чтобы их фиксировали в канцелярии в журнале входящих документов, после чего требовал официальной реакции, потрясая инвентарным номером. «Раздувал кадило,» — так называли это в правлении Союза, мысленно матерясь. А бывало, что и вслух. Короче говоря, молодой художник быстро приобрел репутацию «инфант террибля» в профессиональной среде. Вокруг него возникло отчуждение. И поделом.