Студент 2
Шрифт:
— Лодка и весь экипаж бесследно пропали в Саргассовом море. То есть в этом самом проклятом треугольнике.
Я вновь крутанул в памяти всю известную мне информацию, включая постсоветскую, об исчезновении нашей АПЛ в 1970 году в западной части Атлантического океана. Нет. Ничего не вспомнил.
Лариса вздохнула:
— Хочешь верь, хочешь нет, но с самого начала, как только они ушли в тот рейд, у меня на сердце неспокойно было. Не хотела верить в это, сама себя уговаривала. Да чувствовала, что не уговаривается…
Разумеется, официально всей правды не узнали даже родственники членов экипажа.
В какой-то момент с борта субмарины в штаб Краснознаменного Северного флота полетели радиограммы, вогнавшие сотрудников штаба в ступор. Отказ навигационного оборудования… звуки неизвестного происхождения, наблюдаемые гидроакустиками… состояние психомоторного возбуждения, наблюдаемое сразу у нескольких членов экипажа…
— Ты понимаешь? — Лариса уставилась мне прямо в глаза. Прошлое не отпустило ее. — Понимаешь?! У них там началось что-то необъяснимое.
Я кивнул.
— А дальше пошло еще хуже, — сказала она.
Глава 5
Я ощутил, как при этих словах легкий холодок пробежал по спине. Не от страха или испуга. Нет, конечно. Скорее, это была эмоция читателя или зрителя триллера. В предвкушении если не кульминации, то одного из сюжетных пиков.
Лариса зачем-то обернулась и понизила голос:
— Дальше началось что-то совсем необъяснимое.
И в штабе Северного флота, и в Главном штабе ВМФ, и в Генеральном штабе все уже стояли на ушах, когда с борта подлодки полетели радиограммы, взрывающие мозг.
'Пытаемся всплыть… не поддается управлению… продолжаем (неразборчиво)… глубина…
Это был последний более или менее вменяемый радиообмен. Опять же по слухам, запись исследовали психологи и охарактеризовали голос передающего (кто именно это был, определить не смогли) как «сильно взволнованный, демонстрирующий состояние, близкое к стрессовому». А затем радиостанция субмарины перешла на азбуку Морзе.
Конечно, радисты в Мурманске легко читали точки-тире. Вот только понять не смогли. Связного смысла в них не было. Бредовые отрывки, из которых так и не сумели собрать систему.
Сперва прозвучало слово глубина — ну, в общем-то, понятно, хотя шубы из этого не сошьешь. Потом: сумрак — черт его знает, слово какое-то уж совсем не военно-морское. А потом передатчик несколько раз отчетливо отбил слово тень. Вот так: тень. Тень. Тень. И все на том. Подлодка умолкла. Навсегда.
Лариса прерывисто вздохнула.
— Помнишь стихи Твардовского? И во всем этом мире… до конца его дней — ни петлички, ни лычки с гимнастерки моей…
Я кивнул. Конечно, помнил. Классика!
— … ну вот, и здесь что-то вроде. Ничего! Пытались искать, конечно. Наверняка и американцы негласно шарились там. Но и от них ноль… Ты знаешь, сколько глубина Саргассова моря?
— Нет, — честно сказал я.
— Порядка семи километров. Площадь — примерно как Австралия. Или там Бразилия. Ну что там найдешь?..
Официальной информации по инциденту с советской лодкой практически не было. Сначала:
— А эти слухи? — спросил я. — Про сумерки и тени?
— Ну а что слухи? Их, как говорится, к делу не пришьешь. Официальные лица от всего этого открестились категорически. Ничего не знаем, а вам советуем бабьим сплетням не доверять…
— Так и сказали про бабьи сплетни?
— Нет. Дословно не было. Но по сути недалеко. Сказали, что по закону пока не имеют права признать экипаж умершим, а следовательно, пенсии нам, членам семей, пока не будет. Но по-товарищески помогут.
— Помогли?
— Да! Это да. За что спасибо, без вопросов. Не обманули, не бросили, не забыли. Так и помогали, пока юридически не утряслось.
— Были объявлены умершими?
Лариса кивнула, и некоторое время мы шагали молча. Потом она каким-то усталым голосом произнесла:
— Больше восьми лет прошло… Вернулась сюда. О музыке уже думать было поздно. Но я еще там начала работать в кадровой службе ВМФ, вольнонаемным сотрудником. Самоучкой получила запись в трудовой книжке, а это уже профессия. Так и тружусь. Мама умерла, детей у нас не было. Когда приехали туда, на север, я по дурости… ну, в общем, решила избавиться от ребенка. Ну и… не самая лучшая больница и медперсонал…
— Понимаю, — поспешил сказать я, понимая больше.
Мне в самом деле как-то стало ее жалко. Весь этот выпендреж… или даже нет, не то слово. Стремление выглядеть ярко, победно, почти владычицей морской — это все защитная реакция. От одиночества, утрат и сопутствующего шлейфа.
Я бросил мгновенный взгляд — так, чтобы она не заметила. У нее было странное лицо: будто она увидела нечто неожиданное.
И я подумал, что отчасти это верно. Должно быть, она не очень ожидала, что разговор развернется в ту сторону, в какую развернулся. И этот разговор перевел нас двоих через некую грань, после которой мы уже не два нечаянных собеседника. И даже не просто те, кто встретился с определенной целью. То есть, вот просто так улыбнуться, распрощаться и разойтись у нас уже не выйдет. Даже если мы оба захотим. Попали в перепутье судеб.
Эта мысль так глубоко вошла в меня, что я на какое-то время перестал слушать спутницу. Вроде бы она что-то говорила, но слова не доходили до моего сознания. И она это заметила. И вновь перешла на «вы»:
— Вы… не слушаете меня?
Я спохватился.
— Да нет, слушаю, конечно. Просто задумался. Знаете, каждая человеческая судьба это сюжет для романа, не находите?
Конечно, я постарался, чтобы эта фраза прозвучала как комплимент, но Лариса Юрьевна то ли другого ожидала от меня, то ли в моих словах ей почудилось нечто неведомое мне… Кто знает! Ведь что у бабы в башке — она и сама разобрать не может.