Студент
Шрифт:
— Вопросы есть?
Курчавый брюнет Рабинович немедля вскинул руку.
— Слушаю вас.
— Кто именно к какому экзаменатору попадет, это известно?
— Нет, — сказал преподаватель, — это в случайном порядке.
И далее разъяснил, чем можно, и чем нельзя пользоваться во время экзамена. Собственно, ничем нельзя пользоваться. При себе только паспорт, экзаменационный лист и ручка. Все остальное запрещено.
— Все меня услышали, всем понятно?
Догадайтесь, кто поднял руку?..
— Слушаю, — произнес Игорь Леонидович
— Ручка шариковая или чернильная? — деловито спросил неутомимый Рабинович.
— Не имеет значения, — сдерживая улыбку, ответил экзаменатор.
Рабинович удовлетворенно кивнул и вынул из нагрудного кармана пиджака две ручки: чернильную и шариковую. Последняя была толстая, с разноцветными индикаторами, свидетельствующими о том, что в ней несколько стержней.
Одет, кстати, он был очень добротно, в импортный костюм наподобие того, что был у элегантного мужчины в золотых очках — обычно это были изделия чешские или югославские. Или из ГДР.
Рабинович-то, конечно, молодец, а я чуть не облился холодным потом: а у меня-то ручка есть?! Я судорожно зашарил по карманам… Есть! Нашел.
Нашел дешевенькую шариковую ручку: темно-зеленый пластмассовый корпус из двух половинок на резьбе: нижняя подлиннее и граненая, верхняя покороче и гладкая. Плюс колпачок с пружинящим отростком. Почему-то белый и покусанный в тыльной части. Зажим этот в моем случае был отломан, но это неважно. Лишь бы писала. Я чиркнул стержнем по левому запястью, рядом с ремешком часов — пишет! Ну, слава Богу. На всякий случай я развинтил корпус, глянул стержень — почти полный. Ладно.
Между прочим, шарясь по карманам, в правом боковом я натолкнулся на какую-то бумагу, но доставать, естественно, не стал.
Тем временем абитуриентов начали вызывать. Дошла очередь и до меня.
Что у меня осталось в голове от знаний, полученных в прошлой жизни?.. Да не так уж мало и осталось, но это были знания практические, а вот что касается теории, а точнее говоря, школьных знаний, вот тут бабушка надвое сказала. Но этот мир придуман не нами! Оказался я в такой ситуации, значит, оказался. А это говорит о чем? О том, что жизнь ставит передо мной задачу: не сдавайся! Борись до конца!
С таким философским умозаключением я подошел, предъявил паспорт, отдал экзаменационный лист, взял билет:
— Номер восемнадцать!
Экзаменатор — не тот, что выступал, а другой — хмуро зафиксировал «18» против моей фамилии в списке, проставил время, глянув на часы. Все это, уткнувшись в бумаги. А затем поднял на меня не очень приязненный взгляд:
— Э-э… Родионов, а почему у тебя обувь в таком состоянии? Ты в коровник пришел или на экзамен?
Кто-то приглушенно фыркнул.
— Так получилось, — меня задело. И я мгновенно отпарировал: — И простите, не ты, а вы.
Теперь фыркнули несколько человек, погромче. Препод, и без того неприветливый, потемнел, как грозовая ночь. Но и я закусил удила. Дух справедливости, который всю
Экзаменатор, кажется, хотел что-то сказать, но внезапно вмешался его коллега:
— Лев Юрьевич, давай потом это обсудим. У него время идет. Ступайте, Родионов, готовьтесь. Чистые листы взял?.. Нет?! Э, голова, два уха! Держи… те.
Я взял листы и пошел на свое место. За всеми этими событиями как-то и билет толком не посмотрел, а когда сел, глянул… эх, мама дорогая! Ладно, будем собирать в кучу то, что осталось от общей химии. Таблица Менделеева… валентность… окиси, закиси, перекиси и прочие сульфиды… Шучу, конечно.
Поглядывая на часы, я начал готовиться. Наши арбитры бдительно следили за нами, хотя при некоторой ловкости списать, пожалуй, можно было… Я вспомнил про бумажку в правом кармане и подумал про долю везения: сидел я так, что правая нижняя часть моя была в мертвой зоне для экзаменаторских взглядов. Так-то оно так, да шевелиться, изгибаться… Заметно будет.
Все же я попробовал. Как можно незаметнее полез в карман, двумя пальцами, как щипач, подвытянул бумагу, скосил правый глаз… точно, «шпора». И тут же уголком левого глаза заметил на себе взгляд Игоря Леонидовича. Вот черт!
Я судорожно попытался сунуть бумагу обратно в карман. Но она, зараза, спружинив, упала на скамейку. Пальцем я толкнул ее к стене, шпаргалка упала в щель между скамейкой и стеной.
И мне почудилось, что Игорь Леонидович почти неуловимо ухмыльнулся. А потом склонился к соседу, зашептал тому на ухо нечто, что ему явно не пришлось по душе. И без того сумеречный сосед стал мрачнее тучи. И бросил на меня тяжелый взгляд.
Я ничуть не усомнился, что речь шла обо мне. И что в лице угрюмого химика я ухитрился нажить себе врага. Не знаю, на один лишь этот день, или на много дней вперед… Но друзья, враги — это одно, а экзамен экзаменом, и думать надо о нем, а не о психологии…
Словом, я постарался ответить на все три вопроса, включая задачку на химические реакции — вспомнил, как они решаются, и к моменту завершения, в общем, где-то на четверку с минусом, полагаю, написал. Время вышло, билеты и ответы у нас собрали.
Честно говоря, я ощутил, как от волнения пересохло в горле. Экзаменаторы распределили листы между собой, Лев Юрьевич глянул в первый, буркнул:
— Степанов!
Бледный щупловатый Степанов заторопился к преподавательскому столу.
— Петрова, — пригласил Игорь Леонидович.
Алла Петрова в макси-юбке неуверенно проковыляла к нему на высоченных каблуках.
Мы ждали. Рабинович смотрел в окно, беззвучно барабанил пальцами по столу, мне показалось, что он наигрывает какой-то мотив… Но вот с Петровой закончили, а Лев Юрьевич продолжал занудно пытать Степанова. Игорь Леонидович что-то отметил в ведомости, пошелестел листочками и объявил: