Студент

Анишкин Валерий Георгиевич

Маша Миронова, порядочная и чистая девушка, со всей пылкость души бросилась в объятия мужественного красавца, каким выглядел мой товарищ. И это не казалось странным. Другое дело - преподаватель, который влюбился в юную студентку, жаждущую романтической любви Ромео и Джульетты, и для которой `большую притягательность имели внешние данные, чем скрытые от глаз ум и эрудиция...

У моего дома мы распрощались. Я немного постоял, глядя, как Зыцерь, твердо ступая и чуть сутулясь, растворяется в ночи нашей темной улицы, где нет ни одного фонаря, и только слабый свет из окон

одноэтажных деревянных домов чуть обозначает дорогу.

Глава 7

Исключение за "антисоветскую пропаганду". Спор у Ляксы о событиях в Венгрии. Выбор народа или высшие интересы государства? Французская революция и французская республика. Карлейль. Марат, Робеспьер и гильотина.

Алексея Струкова исключили из института за антисоветскую пропаганду. Кто-то донес, что он усомнился в правомерности наших действий в Венгрии. Народ воспользовался своим правом на независимость, а мы в него стреляли.

– Венгрия воевала на стороне фашистов до конца войны, - сказал Юрка.
– Там всегда был бардак. Если бы мы не ввели войска, Венгрия больше не была бы социалистической.

– А это их выбор. Народ всегда прав, - не согласился Лякса.
– Почему мы вообще держали там свои войска? Мы обязаны были уйти оттуда еще в прошлом году, как только союзники вывели свои войска из Австрии.

– Меньше Голос Америки слушай. А то как Лёха сам залетишь, - строго сказал Юрка.

– Не залечу, если ты не донесешь, - пробурчал Лякса.

– Дурак ты, Лякса, - обиделся Юрка.

– Ладно, умный. Мы же разоблачили культ личности Сталина, а Матиас Ракоши - сталинист. Это он установил диктатуру и расправлялся с неугодными. Да еще насильственная коллективизация.

– Так его за это и сместили, - возразил Юрка.

– Правильно, сместили, а новый, Хагедюш, опять вернулся к сталинизму. После этого народ и стал требовать Надя, при котором жил лучше, и требовать вывода наших войск из Венгрии.

– Да не в этом дело, - не согласился Юрка.
– Дело в том, что стали выступать вообще против социализма.

– А я еще раз повторю, что это их выбор.

– Выбор выбором, но есть еще высшие интересы.

– Это какие же?

– Интересы государства. Да и вообще, если б не поляки со своим прошлогодним восстанием, ничего бы и в Венгрии не произошло.

– А при чем здесь поляки?
– недоуменно пожал плечами Лякса.

– Так дурные примеры заразительны. Рабочие поднялись в Познани, а Венгрия - глядя на них

– В Польше все как началось, так скоро и закончилось, а в Венгрии произошло настоящее восстание, и подавляли его наши танки... Говорят, там убитых и раненых оказалось почти две тысячи. А посадили вообще немерено. Многие с перепугу и дунули к капиталистам.

– Любая власть имеет право защищать себя от любых попыток ее сместить. Так было всегда и везде. Лично я, вообще, в принципе против всяких бунтов и революций, потому что все они бессмысленны,

и от них ни пользы, ни свободы. Придут новые люди, и уже они будут защищали свою власть от тех, кто тоже хочет власти.

– А Французская революция? Она принесла свободу и сделала Францию республикой, - возразил Лякса.

Я молча слушал спор моих товарищей. В голове мелькнула фраза, которую я вслух произносить не стал: "В Париже всё по-прежнему, честные люди ходят пешком, негодяи разъезжают в каретах, только негодяи сейчас другие". Такими словами Гюго отметил какую-то вредную заварушку.

– Во-во. Республику установили, но при этом угробили больше четырех миллионов человек. Читали, знаем. Не жалели ни стариков, ни маленьких детей. И самое аморальное в том, что Гильотен, придумавший гильотину, был уважаемым ученым, доктором анатомии.

– Гильотину изобрел не Гильотен, он только предложил ее использовать, - поправил Алик.

– Да какая разница, - отмахнулся Юрка.
– Где у тебя Карлейль?

– Зачем тебе Карлейль?

– А он как раз хорошо показал изнанку революции.

– Ну и что? Читал я твоего Карлейля.

– А я Володьке покажу.

Алик нехотя встал и достал из книжного шкафа книгу в сером переплете.

Это была книга английского историка Томаса Карлейля "Французская революция" Санкт-Петербургского издания 1907 года.

Юрка полистал книгу, нашел нужное место.

– Вот. Здесь говорится, как в трюмы барж заталкивали тех, кто был против нового порядка, и топили. "Но зачем жертвовать баркой?
– пишет Карлейль.
– Не проще ли сталкивать в воду со связанными руками и осыпать свинцовым градом всё пространство реки, пока последний из барахтающихся не пойдёт на дно?.. И маленькие дети были брошены туда, несмотря на мольбы матерей. "Это волчата, - отвечала рота Марата, - из них вырастут волки"... Вооружёнными палачами "расстреливались маленькие дети, и женщины с грудными младенцами... расстреливали по 500 человек за раз..."

А по закону Робеспьера каждый гражданин обязан был донести на заговорщика, которому, конечно, отрубали голову.

– За это Робеспьера самого отправили на эшафот, - добавил Алик.
– Только что ты хочешь этим сказать? Революция была буржуазная, и она не изъявляла волю народа.

– Ага, А Бастилию кто брал? Не народ?

– А что народ? Народ подбить к бунту - раз плюнуть. Главной силой все равно осталась буржуазия... Но ты же не будешь спорить, что революция во Франции утвердила новое, более демократичное общество.

– Многие историки говорят, что те же цели могли быть достигнуты и без такого большого количества жертв.

– Это Токвиль , - сказал Алик.
– Это он писал, что крах Старого порядка произошёл бы и без всякой революции. Но другие историки считают, что революция принесла народу Франции освобождение от тяжёлого гнёта, чего нельзя было достичь другим путём.

Алику видно надоел этот в какой-то мере бессмысленный спор, и он сказал:

– Короче, мы пришли к истине, которая лежит посередине. А народ всегда будет недоволен властью и хотеть перемен.